Одна из глубочайших проблем новой структуры евразийского и всего мирового политико-правового пространства - тот явный разлом, который наметился на рубежах СНГ и других стран бывшего советского блока. В некотором плане большинство цетральноевропейских стран и все республики Балтии дружно двинулись в Европу, и мало кто сомневается, что в ближайшие годы некоторые из них войдут в структуры НАТО и Европейского Союза. С другой стороны, страны так называемого восточнославянского треугольника - Беларусь, Россия, Украина (каждая в своей степени) - движутся как бы в противоположном направлении, и своеобразный тектонический разлом евразийского пространства становится все более ощутимым и оказывает все большее влияние на стратегические сценарии первых десятилетий XXI века. Не вполне определенные пограничные ситуации (Албания, Словакия, ряд республик бывшей Югославии, Молдова, республики Закавказья и Центральной Азии) довольно специфичны и заслуживают особого рассмотрения, но как раз они подчеркивают отнюдь не чисто академическую остроту основной проблемы.

   В принципе, ситуация удивительно хорошо моделируется на основе предложенной нами несколько лет назад концепции внешнего антиоккупационного синдрома. Именно страны, где этот синдром оказался сильным социально-психологическим фактором, интенсивно пошли в отрыв от восточнославянского треугольника. Действительно, антиСССР`овская доминанта почти на уровне учебного примера сформировала в общественном сознании ряда стран первой группы (Чехия, Венгрия, Польша, Литва, Латвия, Эстония) очень четкую связку советские оккупанты - коммунисты у власти - социалистическая экономика, и эта связка позволила провести фундаментальные политико-правовые и экономические реформы весьма жестко и главное - в  высоком темпе. Эти реформы (разумеется, при интенсивной поддержке Запада) сочетались здесь с эффективными люстрационными кампаниями, острие которых было направлено в первую очередь против бывших коллаборационистов - проводников советского влияния. Фактически же речь шла о блокировании антидемократических сил в сравнительно мягком квазинюренбергском варианте. Реально к этой же группе необходимо отнести и бывшую ГДР, но надо представлять, что в связи с ее быстрым объединением с ФРГ здесь возникли специфические условия искусственно ускоренной европеизации. 

    В Албании, бывшей СФРЮ, Румынии, которые долгие годы всерьез дистанцировались от Кремля и пытались в той или иной мере вести самостоятельную политику, ситуация оказалась сложней, и интенсивность реформ заметно снизилась. Их относительная самостоятельность вплоть до периодов жесткой конфронтации с ЦК КПСС не позволила внешнему антиоккупационному синдрому занять подобающее место в социально-психологическом обеспечении защиты от неизбежных реформенных перенапряжений. Более того, в федеративной Югославии тот же синдром развился в локальном (внутреннем) варианте недовольства ряда республик доминирующей ролью Белграда и сербов. Это привело к довольно быстрому распаду федерации, сопровождавшемуся многоактной гражданской войной, причем скорее не на межэтнической, а на межконфессиональной почве (кроме, пожалуй, Косова, где сочетаются оба источника).

   Примерно тех же результатов в торможении реформ добилась еще одна балканская страна - Болгария. Хотя низкий уровень внешнего антиоккупационного синдрома был обусловлен в этом случае прямо противоположными причинами. Болгария несколько десятилетий считалась - и весьма обоснованно - самым советским из внешних бараков соцлагеря. Известны даже старые инициативы ее коммунистического руководства по вхождению в состав СССР в качестве одной из союзных республик. Сказывалась этно-конфессиональная и языковая близость с большинством населения восточнославянского треугольника и некое чувство исторической вины за свои отношения с 3-м рейхом во время 2-й мировой войны на фоне известного освобождения русской армией от турецкой оккупации еще в 70-ые годы прошлого века.

   В этом плане балканские страны, бывшие "государства народной демократии", можно отнести ко второй группе, в которой по тем или иным историческим причинам внешний антиоккупационный синдром оказался на более низком уровне и, соответственно, они заполучили немалый дополнительные трудности с осуществлением демократических и рыночных реформ. Кроме, пожалуй, Словении, резко и сразу оттолкнувшейся от Белграда и четко сориентировавшейся на вхождение в Европу, чему, разумеется, весьма способствовало ее как бы не вполне балканское географическое положение (границы с Италией, Австрией, Венгрией). И, конечно же, особо интенсивная и многообразная помощь, как упомянутых соседей, так и могучей Германии. Неудивительно, что именно Словения оказалась первым балканским кандидатом на полноценное включение во все евроструктуры.

   Ко второй группе следует отнести и Молдову. Стартовая интенсивность внешнего антиоккупационного синдрома была здесь того же порядка, что и в республиках Балтии. Тем более, Бессарабия была оккупирована советскими войсками в ходе единого процесса сталинско-гитлеровского раздела Европы и практически одновременно с Латвией, Литвой и Эстонией. Но разразившаяся гражданская война, результатом которой стало отделение де-факто так называемой Приднестровской республики, создало тупиковую ситуацию. Руководство Приднестровской республики, сориентированное на тесные контакты исключительно с восточнославянским треугольником, проводит процесс реставрации всех основных принципов советской эпохи - начиная с той еще государственной символики и кончая методами управления экономикой. Перспективы восстановления статус-кво представляются более чем туманными, а проведение сколь-нибудь интенсивных реформ на территории всей Молдовы практически невозможно - страна и ее часть, удерживающая порядка 40 % промышленного потенциала, развиваются, по сути, в почти противоположных направлениях. В конечном итоге сепаратистский фактор трансформирует самые хорошие реформенные намерения в перманентный кризис.

   Внешний антиоккупационный синдром играл важнейшую роль и в Закавказье - в эпоху Гамсахурдиа в Грузии, Эльчибея в Азербайджане, раннего Тер-Петросяна в Армении. Однако карабахский конфликт и сепаратистские конфликты в Грузии (Абхазия и Южная Осетия) на фоне стремительно падающих экономик привели к существенному изменению картины - на волнах развала к власти возвратились бывшие члены Политбюро: Шеварднадзе в Грузии и Алиев в Азербайджане. Разумеется, антиоккупационный синдром в этих странах стал терять антикоммунистическую направленность, сохраняя в меру необходимости лишь межэтнические черты. Армения же в силу своего отчаянного положения вынуждена была сложнейшим образом маневрировать, привлекая ресурсы России, Ирана и своей обширной зарубежной диаспоры. Неопределенность в решении карабахского конфликта и ловушечное географическое положение, разумеется, не позволяют ей в полной мере развивать реформы - даже при всей демократической настроенности ее лидеров. В рамках нашей классификации Армению можно отнести ко второй группе стран.

    Азербайджан, где Алиеву удалось в основном успешно переориентировать бывшую партноменклатуру на в меру вульгарные и по-КПСС`овски прагматичные национал-патриотические установки, скорее можно отнести к особой третьей группе, чей вектор эволюции направлен отнюдь не в сторону Первого Мира. В каждый данный момент времени этот вектор меняется таким образом, чтобы обеспечить максимальную сохранность режима личной диктатуры. Сюда же относится (или крайне близка к тому) современная Грузия.

   К этой группе, несомненно, относятся все центральноазиатские республики бывшего СССР, где установлены режимы президентской диктатуры - от весьма мягкого в Киргизии до крайне жесткого в Туркменистане. Этот регион был около 70 лет назад завоеван советской армией в многолетней кровопролитной войне с местным населением (так называемая "ликвидация басмачей") и имеет немалый потенциал для самых острых форм антиоккупационного синдрома - особенно с учетом существенных различий с большинством населения восточнославянского  треугольника  в культурном наследии, языках, религии. Бывшие КПСС`овские лидеры, пришедшие к власти в этих странах всерьез и надолго, в основном очень умело переориентировали этот синдром на этноконфессиональное направление, что при необходимости позволяет давать "всенародный отпор" высокому кремлевскому начальству, которое было бы не прочь приложить руку к тому или иному разделу сырьевых ресурсов региона и вообще желает иметь здесь серьезное и постоянное политическое влияние.

   В некотором смысле схожая трансформация антиоккупационного синдрома наблюдается и в отдельных регионах восточнославянского треугольника. Крымские татары считают преимущественно русско-украинское население полуострова прямыми потомками оккупантов. Русская община Крыма полагает, что украинцы до неприличия прямолинейно воспользовались пьяной шуткой Хрущева, подарившего им Крым в 1954 году по случаю 300-летия так называемого воссоединения Украины с Россией. Украинская община, в свою очередь, считает поведение русских в чужом крымском доме совершенно недопустимым…Вообще для Украины характерна крайне высокая поляризация антиоккупационного синдрома. Он весьма интенсивен в западных областях, "воссоединенных" с Украиной в рамках того же процесса, что и Бессарабия, и страны Балтии, и практически сходит на нет в восточных и южных областях. И его развитие вынуждены были приглушать не только в номенклатурных киевских кабинетах - оно грозило, возможно, далеко не мирным отделением ряда западных областей в особое государство со столицей во Львове.

   В России самое известное проявление локального антиоккупационного синдрома - это, конечно, Чечня, реально вырвавшаяся из федерации. Многие другие автономии также имеют обширную историческую базу для создания воодушевляющего образа москаля-оккупанта, но используют эту базу преимущественно мирно - для расширения своего и без того неопределенно широкого суверенитета и, разумеется, объема федеральных трансфертов. Скажем, в Татарстане вспоминают о взятии Казани Иваном Грозным и посему велят считать себя впредь полноценным субъектом международного права - по крайней мере, в сфере экономических отношений. Между прочим, тот же Иван Грозный взял также Псков и Великий Новгород, утопив в крови и присоединив к Москве две уникальные республики. А при отце Петра I Алексее Тишайшем была, как известно, покорена целая Сибирь…

   В Беларуси такого рода поляризаций в региональном и этноконфессиональном плане практически нет и их вряд ли можно создать искусственно, в чем убеждает опыт Белорусского Народного Фронта. И именно поэтому здесь, как в чисто лабораторных условиях, хорошо прослеживается общая и весьма болезненная проблема всего восточнославянского треугольника в целом - отсутствие антиоккупационного синдрома, а, следовательно, и одного из мощнейших стимулов жестких и интенсивных реформ. В отличие от чехов, поляков или эстонцев "титульное большинство" населения не может никому предъявить претензии в организации большевистской оккупации и привнесении извне дикого извращения антирыночной экономики. Как не может отрицать и того, что русские, украинцы и белорусы внесли в самооккупацию вполне достойные друг друга вклады. Существуют, конечно, разнообразные изыски о выдающейся роли тех или иных малых народцев, но при сколь-нибудь серьезном статистическом анализе любимые нашими "коричневыми" списки доказывают лишь то, что сумасшедшие, садисты и подонки встречаются примерно с одинаковой частотой - независимо от расы, нации, конфессии и цвета волос.

   Между тем, проблема действительно крайне серьезна, и есть все основания полагать, что, не решив ее, мы не можем рассчитывать на менее кризисный и болезненный ход реформ. Пока эта "таинственная оккупационная сила", толкнувшая гигантскую страну на обочину цивилизации, не выявлена и публично не изгнана, каждый участник реформенного процесса вправе полагать, что она живее всех живых, и все затеянные ею реформы - не более чем очередная хитрая игра, которая завершится главным для всякого оккупанта действом - всеобщими реквизициями и экспроприациями.

   Забавно, но это факт - ни в одной из стран восточнославянского треугольника не удосужились в законодательном порядке счесть преступными массовые казни и массовые экспроприации во имя какой угодно шовинистической идеи. Фактически не являются уголовно наказуемыми призывы воплотить идеи такого рода в жизнь. Мало кто из политических деятелей, несколько лет назад спрятавших свой красный партбилет и тут же ставший оплотом демократии, откажет себе в удовольствии публично и с помощью средств массовой информации обрушить на головы реальных или воображаемых оппонентов потоки оскорблений и угроз типа посадить и разорить.

   В экономике все это претворяется в сильные экспроприационные ожидания, дающие в наших условиях неизмеримо более негативный эффект, чем знаменитые инфляционные ожидания, открытие которых было по праву оценено Нобелевской премией. Последние хорошо известны и понятны западным экспертам - это то, что способно раскачать рынок, вывести его из режима равновесных колебаний, обрушить, скажем, на целых 10% какой-нибудь индекс Доу-Джонса, упаси Господи. Первые же - экспроприационные ожидания - Западом как бы изрядно забыты где-то во тьме времен. Между тем, они способны не только начисто уничтожить любой рынок, но и вообще не дать к нему приблизиться. Что по большому счету и наблюдается во всем пространстве восточнославянского треугольника.

   К сожалению, существенно то, что в свое время  -  к началу 90-х годов - западные эксперты весьма дружно воспринимали все пространство бывшего соцлагеря как нечто однородное и давали соответствующие универсальные советы. Ничего не поделаешь - эпоха эйфории. Весь мир был под впечатлением напророченного Фрэнсисом Фукуямой конца истории, т.е. весьма близкой победы либеральных идей во всем мире, - какие уж тут особые проблемы во всяких треугольниках (размером, правда, в 1/7 часть земной суши)?

   Теперь, возможно, в более реалистические времена, эффекты неоднородности мирового политико-правового пространства придется изучать предельно интенсивно. За ними - ставшая крайне вероятной реставрация диктатуры и тоталитарного режима в опасно сотрясающейся и все еще сверхвооруженной России и в ее собратьях по упомянутому треугольнику.

   Образно говоря, на наших глазах практически завершила возвратный фазовый переход к квазисоветскому режиму небольшая Беларусь. Снова возникла некая особая область в мировом политико-правовом пространстве - Красная Дыра. И эта особенность, куда, в конечном счете, может кануть вся цивилизация XXI века, грозит распространиться еще на 17-18 млн.кв.км., превратившись в процессе в нечто красно-коричневое. Впрочем, было бы потом кому спорить об оттенках.