10 декабря 1948 года Генеральная Ассамблея ООН 48 голосами при 8 воздержавшихся приняла один из величайших документов нашего времени - Всеобщую Декларацию Прав Человека. За истекшие 50 лет эта Декларация была дополнена десятками серьезных международных деклараций, пактов, конвенций и протоколов, направленных на создание правового поля, в котором может достойно существовать и эффективно развиваться современный человек. Так во второй половине ХХ века стала формироваться своеобразная ПРАВОЗАЩИТНАЯ БИБЛИЯ, и воплощение заложенных в ней идей стало важнейшим делом многих межгосударственных объединений и отдельных стран, крупных международных общественных организаций и отдельных людей. Но даже в пылу юбилейных мероприятий не стоит говорить о чем-то вроде триумфального шествия. Человечество многообразно в своих цивилизационных и культурных устремлениях, в том числе и в понимании ценности человека, в оценке перспектив его эволюции. И система оценок, возникшая в рамках ПРАВОЗАЩИТНОЙ БИБЛИИ, вовсе не очевидна для всех и отнюдь не общепринята. Против нее редко выступают в открытую, но надо отдавать себе отчет, что пока она отвергается в существенных частях либо принимается чисто формально - ради внешнеполитической вежливости - на территориях, где обитает примерно две трети земного населения. Некоторые истоки этого отторжения и перспективы развития ситуации мы попробуем обсудить, концентрируя внимание не на прямых комментариях к конкретным статьям Декларации и других документов, а на ряде общих идей и концепций, лежащих в основе правозащитного мировоззрения.  

Одно из самых глубоких открытий ХХ века - первичность прав человека относительно прав любых групп, объединенных по тому или иному признаку, любых подсистем общества. Можно, разумеется, проследить становление этой идеи с древнейших времен, через Великую Хартию Вольности и Билль о Правах - до наших дней. Но подробное рассмотрение этого процесса выходит за рамки настоящей статьи. Для нас существенно то, что тысячелетние поиски некой абсолютной группы, чьи права могут считаться доминирующими и принадлежность к которой создает максимальную защиту, привели к весьма нетривиальному результату. Такой группы просто не существует. У человека есть  определенные естественные права (в том числе право на максимально эффективную защиту этих прав) независимо от его включенности в ту или иную социальную подсистему. Более того, одно из важнейших прав человека - свобода выбора групп, к которым он стремится принадлежать. Если привести естественнонаучную аналогию, это похоже на открытие атомов вещества после долгих поисков "фундаментальной стихии" типа воды, воздуха, огня и т.п. Хотя открытие "правозащитного атома" досталось гораздо большей - во всяком случае, гораздо более кровавой - ценой. 

Веками безымянные или всемирно известные "гениальные вожди" провозглашали безусловный приоритет своей локальной охотничьей группы или племени, своей нации или определенного этноса, своей религии или какого-то класса. Это облегчало приход к власти и ее удержание - фактически срабатывал механизм "политической пирамиды". Рядовые участники самопровозглашенных абсолютных групп  дорого - кошельками, судьбами, жизнями - платили за собственные иллюзии и поддержку вождей. Своеобразный парадокс в том, что они сами попадали в рабство - чем более великой провозглашали вожди свою абсолютную группу, тем более жестоким оказывалось рабство ее участников. Вся история нашей планеты насыщена примерами на эту тему. Возможно, самые яркие из них - нацизм, связанный с абсолютизацией арийской расы, и большевизм, абсолютизировавший пролетариат. Буквально во всех известных ситуациях такого рода наступала трагическая развязка, и многие страны и народы оказывались отброшенными в своем развитии и вынуждены были приносить немалые жертвы,  возвращаясь на цивилизованные пути развития. Но за их иллюзии зачастую дорого платили и их соседи, ближние и дальние. Ибо подвергались в лучшем случае инфекционному воздействию тех или иных шовинистических идей, а в худшем - попыткам насильственного включения в состав абсолютной группы либо уничтожения, если включение считалось невозможным. Холокост - уничтожение шести миллионов евреев гитлеровским режимом - один из самых страшных примеров на эту тему. В том же ряду - уничтожение более четверти населения Беларуси и Польши во 2-й мировой войне, сталинская оккупация ряда восточноевропейских стран. В этом смысле не существует безобидных шовинистических идей. Любая попытка наделить правами лишь некую исключительную социальную группу, объявить интересы этой группы абсолютно доминирующими опасна в своем развитии даже в том случае, когда ее осуществляют политики с, казалось бы, сугубо временными целями. Характерный пример - активное использование многими политиками постсоветского пространства такого замечательного понятия, как простой народ. Это, на первый взгляд, нехитрое популистское упражнение, рассчитанное на привлечение самой отсталой части электората, не только крайне оскорбительно, но и обозначает опаснейшую шовинистическую тенденцию. Пользующим это понятие политикам, а тем более тому самому народу, который считают простым, стоило бы ознакомиться с двухстраничной статьей "простой" в 3-м томе "Толкового словаря" Владимира Даля. Простой - "порожний, пустой, ничем не занятый, сам по себе". Простой народ - "податной, чернь, крестьянство". Простой человек - "без хитрости, без большого ума". Простак - "простой человек, недальний умом, туповатый, простофиля". То есть в русской семантике - тот, кто не блещет умом, кого легко обмануть. А, следовательно, крайне удобный объект для разнообразного манипулирования, которому нетрудно навязать участие в любой финансовой или политической пирамиде. Особо опасно то, что в политической эксплуатации         простого народа непросто разглядеть шовинистическую идею - особенно для отечественной интеллигенции, чья социокультурная генетика изрядно подпорчена идеями народничества и марксизма-ленинизма. И по той же причине исключительно удобна для воспроизводства бессмертного вида вождеобразных.  Те, кто безгранично верит вождю, - простые (подтекст - хорошие!) люди, не требующие никаких прав и как бы освобожденные от всякой ответственности за свою судьбу,  в чьих интересах он и может делать все, что заблагорассудится. Те, кто изначально относится критически к его утверждениям и поступкам или со временем приходит к критическим оценкам, - "сложные, шибко умные (подтекст - умничающие!), мешающие работать, рассуждающие, когда надо действовать в соответствии с гениальными предначертаниями вождя" и тому подобное… Отсюда - универсальность. Спекулировать на понятии простого народа можно в обществах с любой национальной, религиозной и классовой структурой, и стать простым человеком может каждый - достаточно громко высказывать одобрям-с любым действиям властей либо, на худой конец, сочувственно молчать.

Можно с уверенностью утверждать, что всякий политик, объявляющий себя выразителем интересов простого народа, а указанные интересы -  главными в своей политике, непременно намерен мошенничать в том или ином масштабе, реализуя под прикрытием простонародных  свои собственные цели. В этом мошенничестве трагедия многих стран третьего и четвертого миров и большинства стран бывшего СССР. Причем, несмотря на некоторые внешние различия, разыгрываемая почти по одной и той же схеме - массовые нарушения прав человека, установление тоталитарно-репрессивных режимов, многомиллионные (а нередко - многомиллиардные!) состояния вождей, их семей и небольшого круга приближенных, всевозможные социально-экономические трудности для того самого простого народа, нарастающее отставание страны от стремительно уходящего в будущее цивилизованного мира. Против таких искажений и направлена Всеобщая Декларация и весь связанный с ней комплекс идей.

Всякий человек, имеющий право на жизнь, свободу, личную неприкосновенность (ст. 3), признание его правосубъектности (ст. 6), равенство перед законом (ст. 7), свободное передвижение и выбор местожительства (ст. 13), владение имуществом (ст. 17), свободу мысли, совести и религии (ст. 18), свободу убеждений и их свободное выражение (ст. 19), участие в управлении своей страной (ст. 21), труд и свободный выбор работы (ст. 23) и многие иные права, по определению, достаточно непрост, чтобы быть субъектом весьма сложной правовой системы.  Подчеркну - именно субъектом правовой системы, а не объектом вождистских манипуляций, более или менее декорированных под законность, к чему неизменно сводила его любая шовинистическая доминанта.

Очень существенной частью правозащитных концепций является естественный характер прав человека, которыми он наделяется с рождения (а нынче - практически с момента зачатия). Эти права ни в коем случае не дарованы ему государством - оно, включаясь в систему Всеобщей Декларации, обязано лишь принимать все доступные меры по защите этих прав. Государство - лишь одна из подсистем общества, очень специфическая хотя бы в силу того, что ее наделяют правом принуждения и даже применения насилия в рамках установленных и контролируемых обществом законов, но отнюдь не какая-то основа для формирования абсолютной группы. Характерно, что государство непременно становилось такой основой в процессе воплощения  в жизнь буквально любой шовинистической идеи - его использовали как мощнейший инструмент подчинения всех социальных структур и отдельных индивидов. Такая тоталитаризация общества - своего рода приватизация любых прав узким околовождистким кругом, когда собственно права человека не просто нарушаются, а становятся пренебрежимо малой величиной и в смысле Всеобщей Декларации, фактически же отрицаются вообще. Реально они оказываются предметом распределения  тех или иных приватизированных околовождистским кругом ресурсов - от "права" на определенный уровень благосостояния до "права" на жизнь.

Особо опасно то, что подобные режимы всегда пытаются закрепить соответствующие сдвиги в социокультурных кодах, используя своеобразные семантические игры, где систематически склеиваются такие разные понятия, как вождь, государство, страна, общество, родина. Начинают доминировать идеологемы типа беззаветной преданности государству, абсолютного приоритета интересов государства, мудрой государственной политики вождя (лидера, президента, аятоллы…), развивается культ жертвенности, стимулирующий как бы добровольный отказ человека от любых своих прав, включая право на жизнь. В конечном итоге возникает перевернутая система, где не общество учреждает то или иное государство как конвенцию, необходимую для осуществления определенных строго ограниченных функций, а государство оказывается в роли учредителя и благодетеля собственного народа. И надо подчеркнуть, что такого рода перевернутые системы оказались в ХХ веке печальным итогом всех без исключения большевистских, фашистских и фундаменталистских режимов.

Поэтому современные правозащитные концепции плохо совместимы с явными и неявными попытками вывести роль государства за некие оптимальные границы, обусловленные необходимостью активной и последовательной защиты основных прав человека. Выход за оптимальные границы всегда сопровождается заметным нарастанием зафиксированных нарушений прав человека, серьезный выход приводит к массовым нарушениям и стремительному распуханию правозащитных мониторингов, фиксирующих как бы мощную вспышку антиправовой радиации - своеобразный сигнал об опасной трансформации государства. И в этом плане антиправовой Чернобыль - не просто художественный образ. Эксперименты с мощными социальными реакторами в околокритическом режиме, проводимые малопрофессиональными, но крайне амбициозными лидерами, очень опасны. И легко могут привести к катастрофе - скатыванию недоформированной демократии в очередную тоталитарную воронку.

Едва ли не важнейшая проблема, связанная с системой  Всеобщей Декларации, - оценка нарушения тех или иных прав. Права человека могут нарушаться, так сказать, сугубо персонифицировано и в связи с принадлежностью человека к одной или нескольким группам, что фактически встречается чаще и особо опасно, поскольку может легко перерасти в массовые нарушения. Пример первого типа, скажем, - ночная встреча с полицейским патрулем, который может (просто от скуки) подвергнуть человека безосновательному обыску, задержанию или угрозам задержания, даже применить к нему физическое насилие, никак не обусловленное ситуацией. Другой вариант - примерно те же действия, совершаемые в связи с этнической принадлежностью ночного прохожего на основе, скажем, всеобщего подозрения к "лицам кавказской национальности", характерным для многих стран бывшего СССР.  В свою очередь нарушителями прав могут быть не только представители государства - как в приведенных примерах, - но и отдельные люди, входящие или не входящие в те или иные организации. И в принципе, многообразные нарушения прав человека встречаются в любой стране мира, однако уровень этих нарушений и, что особо важно, реакция общества весьма различны.

Во-первых, очень важна адекватная оценка нарушений государством. По ряду более или менее существенных политических соображений государственные органы могут смягчать публичную интерпретацию неприятных фактов вплоть до полного отрицания ненадлежащих действий своих представителей. Довольно типичные примеры такого поведения часто связаны с содержанием заключенных и с операциями по блокированию массовых беспорядков. В достаточно развитых демократических обществах такого рода попытки отрицания, как правило, преодолимы, а стимулировавшие их политические группировки несут большие потери. Гораздо хуже, когда неадекватная оценка нарушений становится реальным и стабильным элементом государственной политики, и государство начинает формировать целую систему маскировки, возводя на своем правовом поле всевозможные декоративные конструкции.  Это характерный прием авторитарных и тем более диктаторских режимов. Основными элементами антиправовых декораций служат обычно специально введенные крайне жесткие законы, декреты или указы, ставящие под удар любую гражданскую инициативу, особо жесткая правоприменительная практика и, разумеется, запущенная на полную мощность пропагандистская машина. Особо изощренные репрессии применяются к тем группам и отдельным лицам внутри страны, которые осуществляют конкретную правозащитную деятельность, фиксируя факты нарушений прав человека и делая их предметом широкого международного обсуждения. Десятилетия практики в самых различных странах показали, что именно правозащитники оказываются главными врагами диктаторов - более опасными, чем непосредственные политические конкуренты, и чем жестче диктатура, тем сильней это противостояние.

Во-вторых, крайне существенно, что в системе Всеобщей Декларации оценка нарушений прав человека - дело всего общества и каждого субъекта, носителя этих прав. Иными словами, формулировать оценку ситуации в той или иной стране и выступать в функции правозащитника может каждый человек, в  том числе и не гражданин данной страны. Принципиально то, что государственные органы не должны создавать ситуацию с той или иной формой "лицензирования" правозащитной деятельности, пытаясь как-то регламентировать естественное право человека на защиту своих прав и прав других людей. Этот момент весьма непрост для понимания тех, кто воспитан в условиях тоталитарного режима. Почти анекдотическую известность приобрели настойчивые попытки руководителей КПСС различного ранга выяснять, кто именно "назначил" диссидентов советской эпохи нести правозащитную миссию. Тоталитарное мышление просто не допускает не согласованной на государственном уровне общественной деятельности, тем более связанной с "неутвержденными в установленном порядке" оценками внутренней ситуации в стране.

Наконец, еще одно важнейшее обстоятельство. Система Всеобщей Декларации определяет стандарты прямого действия, то есть ситуацию в каждой данной стране и в отношении каждого конкретного человека надо напрямую сопоставлять с этой системой и требовать выполнения всех положений без ссылок на то, что "есть места, где дело обстоит еще хуже". Ссылки такого рода - любимый "дипломатический спорт" диктаторских режимов. Любые претензии международных и национальных организаций, в том числе правозащитных, представители таких режимов пытаются "отбить" практически всегда по одной и той же схеме: у нас вообще нет никаких нарушений прав человека (демонстрируются разнообразные декорации); то, что вам не нравится, действительно происходит, но это не нарушения чьих-то прав, а волеизъявление простого народа (демонстрируются многочисленные "письма трудящихся", резолюции "трудовых коллективов" и "патриотических организаций"); да, нарушения у нас есть, но они есть повсюду - справьтесь со всеми нарушениями у себя, а потом поговорим о нашей непорочной державе (демонстрируется обида и нежелание обсуждать главное)… Неудивительно, что во многом из-за таких бессмысленных упражнений, служащих лучшим доказательством крайнего неблагополучия в сфере прав человека, государственные органы данной страны попадают в круг изгоев мирового сообщества и к ним применяются разнообразные международные санкции. Стоит подчеркнуть, что применение санкций политического и экономического характера вытекает просто из антиправового поведения определенного правительства, нарушающего законы, которыми де-юре являются международные договоры (в том числе и документы, входящие в систему Всеобщей Декларации). Но санкции применяются именно к конкретному государственному режиму, а отнюдь не к обществу в целом. Со структурами гражданского общества, чьи усилия концентрируются на правозащитной деятельности, поддерживаются самые тесные отношения. И эта ныне весьма интенсивная "параллельная дипломатия" - тоже один из важнейших результатов развития системы Всеобщей Декларации.

Исключительно интересный аспект - влияние системы Всеобщей Декларации на развитие структур современного общества. Даже из общих соображений, вытекающих из моделей эволюции сверхсложных систем, понятно, что такие системы требуют эффективного контрольно-корректировочного механизма (ККМ).  И чем сложней система и выше темп ее эволюции, тем мощней должен быть этот механизм. В социальных системах традиционный пример ККМ - так называемая система сдержек и противовесов трех ветвей государственной власти - законодательной, исполнительной и судебной. Заметный выход хотя бы одной из них из-под контроля двух других (авторитаризм) затрудняет любые коррекции и стратегически снижает безопасность страны. Если же одна из них полностью монополизирует власть и выходит из-под какого-либо контроля (диктатура), ситуация становится много опасней. Здесь заключена одна из важнейших проблем демократического общества, известная еще с античных времен, - не слишком высокая устойчивость демократий относительно действий тех или иных групп, стремящихся установить диктатуру. Причем сохранение внешней республиканско-демократической атрибутики никого не должно обманывать - в конечном счете, Древний Рим, даже трансформировавшись на рубеже нашей эры в ярко выраженную имперскую фазу, формально оставался демократической республикой. До недавнего времени подавляющее большинство стран Африки, Азии и Латинской Америки (да и добрая половина европейских стран) можно было лишь формально - по одобренным режимами вывескам - числить в ряду демократий. В первой половине ХХ века в связи с возникновением целого спектра большевистских и фашистских режимов  проблема не просто обострилась, но переросла в масштаб принципиального выживания человечества.

Первый Мир нашел блестящий выход за счет интенсивной децентрализации контрольно-корректировочного механизма, его распространения за пределы государственной подсистемы, фактической передачи многих функций структурам гражданского общества. Разумеется, этот процесс был тесно связан с интенсивным развитием средств массовой информации (особенно электронных), расширением круга общественных организаций и аналитических центров. Идеи Всеобщей Декларации сыграли здесь выдающуюся роль, определив некие общие критерии эффективности контрольно-корректировочных функций гражданского общества. Можно сказать немного по-другому: функционально-структурные параметры современных передовых обществ адаптировались к основным идеям Всеобщей Декларации. В этом плане нетрудно понять, например, и действия ряда демократических стран в отношении тех режимов, которые систематически и массово нарушают права человека. Такие режимы всегда разрушают реальный ККМ, тем более, всячески препятствуют его распространению на структуры гражданского общества и вообще блокируют формирование таких структур. При этом громко вещают на весь мир о попытках вмешательства во внутренние дела, о своем праве делать на своей территории все, что заблагорассудится - во имя и от имени простого народа. Между тем, речь идет о более или менее деликатных попытках помочь в восстановлении нормально действующего контрольно-корректировочного механизма, без которого государство и страна в целом неизбежно попадают в нарастающую изоляцию - подобно психиатрически неадекватному человеку.

Другой аспект системы Всеобщей Декларации - ее интеграционная роль в качестве определенной системы глобальных стандартов. Взаимно согласовав уровни соблюдения этих стандартов, группа стран могла формировать как бы единое правозащитное пространство. Именно такой подход стимулировал в свое время образование Европейского Союза, хотя, разумеется, речь шла о поэтапном согласовании многих систем стандартов, в том числе в сферах политики, обороны, экономики, финансов и т.д. Но надо представлять, что именно правозащитная сфера играла тут ведущую и, в определенном плане, опережающую роль, чрезвычайно стимулируя межчеловеческие контакты и блокируя многие традиционные предрассудки в межнациональных отношениях.

Попробуем теперь посмотреть на систему Всеобщей Декларации несколько с иной стороны, обсуждая ряд типичных тезисов, которые явно или неявно выдвигают ее критики, подчас определяющие правовую атмосферу своих стран.

Весьма характерна, скажем, так называемая "экономическая критика": дескать, права человека - "игрушка для богатых", соблюдать их можно только в только в высокоразвитых странах. Здесь верно то, что обеспечение приличного уровня правозащиты действительно требует немалых средств. Разумеется, в среднем несопоставимо качество содержания заключенных, скажем, в тюремных учреждениях Швейцарии (ВВП на душу населения более $36 тыс. в год) и Индонезии (аналогичный показатель около $750). Проблема, однако, в ином. Важно, чтобы стандарты мест заключения целенаправленно не занижались относительно уровня жизни в стране, формируя сугубо неправовые дополнительные наказания, что, увы, встречается очень часто. Широкие круги чиновничества (включая высшее руководство) таких "громко жалующихся" стран зачастую полагают, что их приобщение к цивилизации пропорционально пышности дворцов, количеству резиденций и объему зарубежных банковских счетов, хотя малой доли средств, затраченных на государственную пышность, вполне хватило бы на серьезные улучшения собственной пенитенциарной системы. В Минске не осталось, кажется, ни одного начальственного кабинета без евроремонта, кожаной мебели и дорогой электроники. Но в центре белорусской столицы расположен памятник старины - Пищаловский замок (в народе - Володарка), играющий роль громадного следственного изолятора. Там в условиях вообще непригодных для жизни месяцами, а нередко и годами содержатся в основном люди, которые еще не подвергнуты наказанию по решению суда. И по цене одно кресло белорусского начальника превосходит дневной рацион всех обитателей Володарки. Вот такого рода "перепады" и показывают реальное отношение властей к проблеме прав человека.

Вообще же, "экономическая критика" не выдерживает критики по той простой причине, что существуют многие отнюдь не бедные страны, где с правами человека дела обстоят весьма печально. Та же нефть обеспечивает известное благосостояние граждан, но она же делает мультимиллионерами и даже миллиардерами лидеров этих стран вместе с обширными семействами и особо приближенными чиновниками. Причем главным источником такой поляризации является в некотором смысле как раз систематическое нарушение прав человека, точнее, в приложении к "нефтяным режимам", - экспроприация подавляющего большинства этих прав на основе преимущественно исламского фундаментализма. Конфессиональный шовинизм обеспечивает крайне эффективное блокирование контрольно-корректировочного механизма и открывает путь к фантастически быстрому обогащению власти предержащих. Впрочем, аналогичное блокирование неплохо обеспечивают и иные шовинистические системы. Достаточно вспомнить нефтедолларовую эпоху процветания коммунистической номенклатуры в бывшем СССР, подтолкнувшую ее к полному разграблению страны в процессе переформостройки. То есть надо понимать, что "нефтяное благосостояние" - отнюдь не тождественно высокому развитию.

Более общий аспект этой проблемы заключается в том, что вульгарно-марксистская по происхождению идея "сначала благосостояние, потом права человека" просто некорректна. Реально система Всеобщей Декларации не возникла в одночасье 50 лет назад, а суммировала опыт многовекового развития стран, составляющих основу современного Первого Мира. И их экономическое становление (ныне примерно две трети мирового ВВП) было теснейшим образом сопряжено с развитием правозащитной философии и практики. Без соответствующего уровня правозащиты никогда не была бы достигнута столь высокая национальная и транснациональная инвестиционно-кредитная активность, и не шло бы речи о столь впечатляющем экономическом процветании.

Кстати, не вполне отчетливое понимание этого обстоятельства на старте постсоветских реформ - как их авторами, так и большинством западных экспертов - привело к весьма тяжелым последствиям. Грубо говоря, политико-правовое пространство рыночных реформ не было обеспечено должными правозащитными механизмами, и сработал экспроприационный синдром, вбитый в отечественный социокультурный код десятилетиями антипредпринимательского террора. Прибыль стала "срезаться" и - вместо нормального реинвестирования - уходить за рубеж, в теневой бизнес, криминальные структуры, на сверхпотребление. Соответственно, стала коллапсировать экономика. В ряде стран, в том числе в Беларуси, это привело к явному откату, реставрации основных схем "административно-командного управления народным хозяйством",  отчетливых тоталитарно-диктаторских тенденций.

Другой часто повторяемый критический тезис: посредством правозащитного движения осуществляется вмешательство во внутренние дела суверенной страны, формируется своеобразная антигосударственная "пятая колонна". Что в известном смысле соответствует действительности. Однако страна, подписавшая определенный международный договор и взявшая на себя обязательства по соблюдению прав человека на своей территории и за ее пределами, фактически входит в сферу действия нового закона, исполнение которого является уже международной проблемой. И контроль за исполнением такого закона не является прерогативой данного государства. Оно не имеет монопольного права на оценку положения дел в сфере прав человека даже на собственной территории. По смыслу системы Всеобщей Декларации такое же право на оценку имеет любая структура гражданского общества, любой индивид. Эта непривычная ситуация вызывает своеобразный стресс у людей с добротной тоталитарно-номенклатурной закваской. Брежневское Политбюро почти в полном составе ушло в мир иной, так и не осознав, как можно нести столь огромные потери в противостоянии с каким-то там одиночкой Андреем Сахаровым, когда за ними стоит 20-миллионная КПСС, где целый  миллион только штатных кэгэбистов.

Для государственных лидеров, стремящихся к уничтожению любого контрольно-корректировочного механизма, каждая попытка критической оценки их деятельности, какая-то классификация допущенных ими нарушений - покушение на их абсолютную власть. Отождествляя себя со своим государством (а значит, и с обществом, и с народом, и со страной - это их семантический диагноз), эти лидеры рассматривают правозащитную деятельность, конечно же, как антигосударственную. Причем особо опасную в силу непривычности (для напичканного марксистско-ленинским обществоведением сознания) методов и целей. С явной политической оппозицией, борющейся за власть, можно справиться, сделав ее внесистемной, попросту - устранив из всех государственных органов. Можно заблокировать массовые выступления трудящихся, на волне которых отстраненные политики надеются обрести реванш. Справиться с вроде бы небольшим правозащитным треугольником, состоящим из собственно правозащитных групп, негосударственных масс-медиа и независимых аналитиков гораздо сложней - это и есть новая реальность, сформированная системой Всеобщей Декларации.  Этот треугольник не стремится во власть, но, в сущности, пытается спасти страну, создавая в руинах гражданского общества свой контрольно-корректировочный механизм. И этот внешне ничем не защищенный треугольник нетрудно вроде бы сломать вместе с его самодельным ККМ, но тогда - признание невменяемости с сугубо внешним и потому очень жестким контролем. И Бог ведает, какой длины путь от легонького шлепка в виде списка невыездных белорусских чиновников до жестокой порки "Томагавками", как это происходит периодически с одним из выдающихся диктаторов Саддамом Хусейном.