Неизбежность наступления фазы явных и активных политических репрессий в Беларуси в некотором смысле была очевидна еще на старте эпохи Президентуры.  Суть дела - в не слишком сложной доминантной политической модели, которая с первых же шагов базировалась на всемерном подавлении всех форм контрольно-корректировочных механизмов, способных воздействовать на Президента и его ближайшее окружение. В рамках государственной подсистемы,  любых экономических структур и в белорусском обществе в целом. И, наконец, в рамках международного сообщества. Заведомая неудача в более или менее длительном построении столь грандиозного песочного замка воплощается в серию кризисно-катастрофических явлений во внутренней и международной жизни страны, если угодно, - в нарастании ее нежизнеспособности. И вполне естественно, что режим, готовый на любые средства для сохранения командных высот, непременно переходит к широкому использованию репрессионных стимулов и формированию "лагерной системы".  Такой переход приводит к образованию некой особой области в мировом политико-правовом пространстве, основанном на принципах защиты прав человека, демократии, плюрализма, экономической и интеллектуальной свободы. И это порождает особую ситуацию для правозащитников, сталкивающихся здесь не с отдельными и достаточно привычными "малыми нарушениями" в системе, которая в основном соответствует стандартам мирового политико-правового пространства, а с системой совершенно иной - принципиально антиправовой конструкции.

Белорусская  модель

Разрушение контрольно-корректировочных механизмов шло несколькими неплохо согласованными потоками. Уже осенью 1994 года была предпринята слишком амбициозная и оттого потерпевшая поражение попытка комплексной атаки в рамках так называемой "программы чрезвычайных мер".  Но фактически введение многих положений этой программы осуществлялось далее поэтапно. Так в октябре-94 оказалась полностью подорвана система местного самоуправления - фактически местные Советы были вытеснены "президентской вертикалью". Шаг за шагом выводились из-под какого-либо внепрезиденского контроля правоохранительные ведомства. В стране года два действовало очень своеобразное чрезвычайное положение де-факто, когда исполнительной вертикали предписывались к безусловному внедрению явно антиконституционные указы Президента - только около 20 из них были официально оценены таким образом Конституционным Судом. Апофеозом этого движения стала нелегитимная смена конституции в ноябре-96, когда парламент и Конституционный Суд (вместе с иными судами) превратились в чисто декоративные органы, в принципе не способные осуществить контрольно-корректировочные действия президентской политики на сколь-нибудь реалистической правоприменительной основе. По сути, страна перешла в режим практически не ограниченного законодательными и временными рамками чрезвычайного положения де-юре, то есть в основу государственного устройства была положена некая существенно антиправовая конструкция - упрощенно говоря, диктатура.

Практически синхронно брались под прямой контроль экономический сектор и сфера формирующегося гражданского общества. Тоталитаризация экономики была проведена достаточно успешно в том плане, что фактически была реставрирована командно-административная система, и субъекты хозяйствования оказались в достаточно "подвешенном состоянии", чтобы полностью отказаться от легальной поддержки непропрезидентских политических сил. Демократически ориентированный 3-й сектор, куда наряду с традиционными общественными организациями фактически стянулись независимые СМИ и отброшенные от государственной власти политические партии, остается пока последним островком сопротивления диктатуре и тоталитаризму. И пытается по мере сил взять на себя вытесненные режимом из других секторов общества контрольно-корректировочные функции. В том числе и в первую очередь - правозащитный контроль.

Права человека и государство

Права человека могут нарушаться в самых развитых демократических странах, как государством, так и другими подсистемами общества. Более того, именно высокий уровень правосознания часто порождает внешне парадоксальную ситуацию, когда граждане такой страны чаще обращаются в международные инстанции, чем их гораздо менее благополучные соседи по планете. Суть дела, конечно, не в наличии самих нарушений, а в том, чтобы государство всеми доступными средствами в законотворческой и правоприменительной сферах стремилось устранить эти нарушения и, по возможности, вместе с порождающими их причинами. И, безусловно, принимало нормы, согласованные в рамках мирового сообщества, в тех ситуациях, когда конфликт неразрешим внутри страны. Неблагополучным в правозащитном отношении государствам свойственно отрицать значительное количество случаев нарушения - особенно в тех случаях, когда нарушителем прав является само государство. Но совсем тяжелый вариант - массовая маскировка нарушений, развивающаяся в многоплановую технологию декорирования реальной ситуации в стране. Такой подход характерен для всех тоталитарных режимов. Типичный пример - декорирование преследования по политическим соображениям под обычный уголовный процесс. Подавляющее большинство антидиссидентских действий коммунистического режима оформлялось как раз с помощью политически индуцированных чисто уголовных дел либо психиатрических диагнозов. Очень важно то, что операции такого рода никогда не ограничивались кругом тех, кого можно было реально считать собственно политическими оппонентами. Партийно-советская номенклатура легко переносила те же методы сведения счетов на любых неугодных ей людей, особенно общественно активных и имеющих склонность к осуществлению гражданского контроля. И в этом смысле политически индуцированные нарушения прав человека много шире преследования политической оппозиции как таковой. Причем опыт тоталитарных режимов ХХ века показывает, что соответствующее расширение может происходить чрезвычайно быстро. Достаточно привести в качестве примера печально знаменитые советские репрессионные волны 30-х годов, ударившие по десяткам миллионов людей, никак не связанных с политикой.

Политическая индукция

В стране, где вся правоохранительная система полностью контролируется диктатором, совсем несложно организовать чисто уголовный процесс против члена оппозиционной партии, особенно, если по роду основной работы он занят в экономической сфере. Признавая, что в условиях, мягко говоря, специфического отечественного хозяйственного законодательства явный оппозиционер может легко стать жертвой политически индуцированного процесса, мы все-таки не должны становиться на неконструктивную и сугубо конъюнктурную позицию, что никакой демократически ориентированный политик не может быть глубоко замешан в криминальных делах. В этом плане очень важно систематически исследовать вклад президентской политической индукции в каждый конкретный процесс или родственную группу процессов. И весьма часто почти идеальной "лабораторией" для таких исследований служат как раз процессы, основные фигуранты которых не относятся к кругу ведущих публичных политиков или общественных деятелей или вообще аполитичны.

Один из ярких примеров - дело Саманкова, формально возникшее в начале 1996 года при более чем странных обстоятельствах. Саманков был арестован и обвинен в попытке дачи крупной взятки помощнику Президента Александру Сазонову (ныне министр предпринимательства и инвестиций). Самое любопытное заключалось в том, что весьма частые контакты двух бывших коллег по выборной команде Лукашенко в течение примерно месяца снимались спецаппаратурой КГБ, которая, конечно же, не могла быть установлена в одном из рабочих кабинетов президентского дворца без прямого приказа или хотя бы одобрения высшего должностного лица. Это и некоторые другие странности дела (например, двухлетнее затягивание следствия при наличии "взятия с поличным"!), по поводу которых ни в ходе нескольких судебных процессов, ни просто в порядке "взаимодействия с общественностью" не было дано сколь-нибудь внятных разъяснений, позволяют довольно определенно говорить о не слишком замаскированном выполнении конкретного политического заказа с сознательным применением самого откровенного провоцирования. На мой взгляд, в этом случае мы сталкиваемся с грубейшим из известных мне нарушением всех основных правозащитных норм в рамках одного судебно-следственного процесса.

Другой довольно прозрачный пример - дело бывшего руководителя Сбербанка Хилько. Здесь - в отличие от дела Саманкова, где доминировала персональная компонента, - похоже, доминировала некая групповая установка "рэкетирского образца". Глава государства в ряде публичных выступлений предложил банкирам возместить средства, утраченные их банками в результате невозврата кредитов. За что их якобы ждала, если не полная амнистия, то, по крайней мере, выход из следственного изолятора. Политическое вмешательство тут налицо, но существенно и то, что дело Хилько с самого начала было весьма "чистым" - ему не инкриминировалось буквально ничего, кроме превышения должностных полномочий при выдаче двух кредитов общим объемом $ 3 млн., причем и следствию и суду были известны реальные похитители денег.

Третий пример открытого использования политической индукции - громогласно отданное руководителям Администрации распоряжение закрыть оппозиционные газеты. Конкретно это касалось "Навiн", опубликовавших в целом не слишком компрометирующий материал о загородном доме Госсекретаря. Скорость, с которой подчиненные бросились уничтожать газету, поражает. В считанные дни одно из крупнейших оппозиционных изданий Беларуси и автор публикации были разорены финансовыми санкциями фантастических размеров.

Предварительное наказание и пытки

Хотя практически общепризнанно, что наши следственные изоляторы переполнены, а условия в них тяжелейшие, использование этих "светлых хором" в качестве средства внесудебного наказания продолжается вовсю. По нормальной следственной логике, в изолятор стоит помещать тех, кто особо опасен для общества, - демонстрирует тягу к преступлениям, связанным с насилием. Или явно пытается помешать следствию, проводя свою работу со свидетелями. Или готов спасаться бегством, нарушив подписку о невыезде. В этом плане длительное изоляторное содержание, скажем, Винниковой и Старовойтова, утративших в ходе этакого предварительного наказания остатки здоровья, выглядит весьма странно. И уж совсем дико выглядит помещение в следственный изолятор Хилько. Который не только не мешал следствию, но фактически сам возбудил дело о добросовестности некоторых заемщиков Сбербанка. И не был готов к бегству просто по состоянию здоровья. Через 3 недели после посадки у Хилько развился второй обширный инфаркт, и фактически остальные 10 месяцев до суда он провел в тюремной больнице, пережив "попутно" операцию по шунтированию сердца. Ни на этапе следствия, ни в суде меру пресечения ему так и не изменили. На фоне известного дела четырех гродненских милиционеров, убивших подследственного и добившихся изменения меры пресечения, это выглядит чем-то невероятным. Но мы сейчас не об антигуманном поведении следствия и суда. Полагаю, что в случае с Хилько мы столкнулись с многомесячным применением пыток, заметно снизивших его защитные возможности. Я уж не говорю о совершенно садистской доставке его в суд с руками, скованными за спиной наручниками, из-за чего он не мог пользоваться специальным ингалятором и прибывал к месту суда полуживой.

Исчезновения людей и политические убийства.

Наши власти приложили немало усилий для того, чтобы гипотеза об их соучастии в бесследном исчезновении таких известных людей, как Винникова, Захаренко и Гончар, стала предельно правдоподобной. Если, судя по всем данным, Захаренко и Гончар практически постоянно находились под негласным внешним наблюдением, то Винникова открыто содержалась в своей квартире под государственной охраной. И детективный сюжет с ее ускользанием совершено нереален. Тем более, в таком случае последовали бы совершено драконовские меры в отношении конкретных охранников и высшего руководства соответствующих ведомств. Технология поиска исчезнувших (помимо всего прочего, бывших высоких должностных лиц государства, имевших доступ к очень важным секретам) вызывает естественное подозрение, что сам поиск просто лишен смысла. 

Более чем странно выглядит внезапная гибель Карпенко в результате "суперинсульта", который мог быть обусловлен сильной травмой либо дозой специального средства, обеспечивающего смертельно резкий скачок давления.

Очень показательно, что во всех этих предельно неприятных случаях власти не проявляют особого беспокойства относительно состояния общественного мнения. Впечатление таково, что едва ли не целенаправленно политически озабоченной общественности дается открытый террористический урок - для понимающих наглядно демонстрируются возможности пресечения чрезмерной активности.

Вместо резюме

Во-первых, на мой взгляд, белорусские правозащитники должны сосредоточить значительные силы на теоретической разработке правозащитной проблематики в весьма нетривиальных отечественных условиях. В заметно меняющейся ситуации нужно иметь в запасе адекватное семантическое поле и соответствующую систему оценок. Не стоит надеяться, что зарубежные разработки позволят решить все задачи вне собственной исследовательской активности в уникальной в своем роде "белорусской лаборатории". Тем, кто убежден в достаточности имеющегося мониторингового и лозунгового багажа, советую всерьез задуматься над странными метаморфозами нашей политической оппозиции, так и не нашедшей времени и средств для разработки серьезной стратегии трансформации страны, но генерирующей все больше дорогостоящих и малоосмысленных мероприятий и национальных лидеров.

Во-вторых, стоит обратить внимание на то, что белорусская диктатура фактически уже освоила самые малопочтенные методы борьбы с недовольными - хотя бы на уровне "пробных шаров". Крайне неблагоприятный резонанс катастрофически складывающейся внешнеполитической и внутриэкономической ситуации с очевидно тяжелейшими эколого-демографическими факторами может в любой момент подтолкнуть теряющий устойчивость режим к лавинообразному применению мер, которые некогда Роберт Конквест назвал Большим Террором.