главная  страница

© Александр Потупа (Alexander Potupa)
Открытие Вселенной — прошлое, настоящее, будущее, Юнацтва, Минск, 1991 (Discovery of the Universe — Past, Present, Future)

ЧАСТЬ I: В ГЛУБИНАХ ВРЕМЕНИ

Глава 2:  ПОИСК   ПРОШЛОГО

Безмерное, превыше чисел время

Скрывает явь и раскрывает тайны.

Всего ждать можно…

Софокл

ОБЛАСТЬ НЕИЗВЕСТНОГО 

Было бы очень интересно проследить последовательность картин, которые отражали видение Вселенной с самых ранних моментов возникновения человека. Сделать это непросто, и самая очевидная тому причина — колоссальная удаленность от нас соответствующих событий. 

Человекообразные обезьяны начали свой путь примерно 25 млн. лет назад. Непосредственные предки австралопитеков и хабилисов, видимо, пришли из лесов в саванну — об их древолазном прошлом свидетельствует форма кисти с противостоящим большим пальцем и наличие папиллярных узоров. Здесь, в саванне, бывшие древолазцы приобрели такую характерную особенность, как прямохождение. 

Наш самый древний предок Homo habilis (че­ловек умелый) появился 2 — 3 млн. лет назад. Он имел прилично развитый мозг (до 600—700 см³) — видимо, несколько больший, чем у так называемого классического австралопитека (порядка 500 см³) и у современных человекообразных обезьян (450 см³). Но главное отличие хабилиса — в умении изготовлять элементарные орудия. Самые ранние следы галечной культуры, обнаруженные в Африке, дати­руются в интервале от 2 до 2,5 млн. лет. 

По этому важному признаку хабилиса обычно и считают архантропом, то есть древнейшим представителем нашего рода. Однако многие исследователи подчеркивают исключительную близость хабилиса к классическому австралопитеку и выделяют его в особый вид Australopithecus habilis. В такой модели появление настоящего архантропа (с объемом мозга до 900 см³) должно произойти не позднее 1,5 млн. лет назад, причем практически одновременно в Африке, Юго-Восточной Азии (яванский человек) и Китае (ланьтяньский человек). По ряду признаков полагают, что именно этот архантроп перешагнул грань животного мира, его орудийная деятельность перестала быть чисто рефлекторной, а социальная организация вышла за рамки стадной формы. 

Где-то около 700 тыс. лет назад архантроп научился поддерживать огонь и, по некоторым данным, применять его в охоте. Обнаружены и следы примитивных жилищ — вероятней всего, сочетание защитной стенки и очага.

Пока современная археология и антропология дают мало оснований для обсуждения духовного мира архантропа и в частности его представлений о Вселенной. Можно делать лишь весьма косвенные заключения, выделяя более или менее правдоподобные корреляции отдельных хорошо установленных фактов. 

Мы не знаем, как отпечатались в архантропе его древнейшее лесное происхождение, своеобразная трехмерность древолазного существования. Не исключено, что деревья, на которых он и тем более его далекие предки очень часто искали спасения от хищников, каким-то образом выделялись в среде обитания и связывались с небом и ощущением безопас­ности. Разумеется, это выглядит несколько фантастично, но все-таки можно полагать, что истоки много более поздних представлений о древесно-космических путешествиях, о Мировом Древе, соединяющем земной и небесный миры, и даже религиозных идей о «небесном спасении» восходят к рецидивам глубочайшей родовой памяти. 

Установлено, что кочевая жизнь архантропов имела сезонный характер — периодически они возвращались на старые стойбища или располагались вблизи от них. Фактически это были миграции, связанные с источниками пищи и воды, в целом не слишком отличающиеся от того, что наблюдается у животных. Суточный пикл несомненно играл в его жизни важную роль — освещенность существенна для охоты. Поэтому включение огня в практику архантропа, огня, пока лишь случайно получаемого от естественных источников и с трудом поддерживаемого, должно было сказаться на восприятии неба. В конце концов, костер порождал тепло и продлевал — пусть в очень малом масштабе — свет­лое время. И еще, весьма вероятно,— давал ощущение относительной безопасности...

Поэтому не исключено, что первичная аналогия между огнем и небесными светилами возникла уже у архантропа. Но вряд ли дело дошло до самоотождествления светил — к этому не могла подтолкнуть ни довольно случайная пока практика общения с огнем, ни неизбежное смешивание земных, атмосферных и космических явлений. Последнее очень важно.

Вселенная архантропа очень слабо напоминает то, что мы сейчас вкладываем в это понятие. Он в высшей степени слит с окружающей средой, практически не выделяет себя из животного мира. Предметы и явления воспринимаются в зависимости от ситуации — внешней и внутренней* и весьма редко самоотождествляются. Поэтому трудно предположить, что архантроп мог единым  образом воспринимать Солнце в ясный и туманный день, огромный пылающий диск на  закате и яркое  белое пятно в зените,   не   говоря   уж   о   самоотождествлении   светила вчерашнего и сегодняшнего. Кроме всего, прямые и слишком длительные наблюдения за светилами несли   в   себе   опасность   хотя   бы   краткосрочного ослепления, потери ориентации и скорости реакции при внезапном нападении.  Это весьма важное для охотничьей     практики     обстоятельство,     закрепляясь   из   поколения   в   поколение   в   форме   «правил поведения», должно было резко ограничивать астрономическую активность древнейшего человека. Вероятно, лишь нарастающее общение с  огнем у позднего архантропа и неизбежная при этом некоторая адаптация   глаза   (и   психики   в   целом!)   к   воздействию   резкого   изменения   освещенности   стали   залогом   будущего   нарушения   табу   на   пристальное изучение небесных явлений.

*Явления «склейки» воспринимаемого объекта с ситуацией, в которой он находится, и даже с состоянием, в котором находится воспринимающий, хорошо известны в зоопсихологии и в психологии детского восприятия. Они зафиксированы и в языках реликтовых охотничьих племен. Зверь нападающий и зверь отдыхающий, зверь на льдине и зверь в воде, зверь днем и зверь ночью – как бы разные звери. Зверь в момент острого голода охотника и в более благодушном состоянии тоже воспринимается несколько по-разному. Реально это фиксируется множеством звуковых обозначений одного и того же животного.

Где-то в промежутке между миндельским и рисским оледенениями на смену архантропу приходит палеоантроп, для которого характерно значительное увеличение объема мозга, а впоследствии — первичное развитие центров речи и координации тонких движений. Видимо, на этом этапе формируются довольно сплоченные общины, заметно выходящие за рамки стадной организации. 

Соответственно, гораздо сложней и многообразней культура палеоантропа. Очевидно, суровые климатические условия — особенно в эпоху рисса — подтолкнули древнего человека к сооружению замкнутых жилищ для длительных зимовок — фактически к сезонной оседлости. Более жесткие условия охоты привели к изобретению одежды и составного оружия. Более эффективным стало и использование огня. Правдоподобно, что уже палеоантроп научился достаточно свободно добывать огонь и по своему усмотрению разводить костры. И вполне достоверно, что именно он стал применять огонь как орудие производства, закаляя заточенные концы деревянных копий. 

Ряд интересных фактов, установленных археологами, позволяет с немалой долей уверенности говорить о формировании довольно сложного мировоззрения, где небо и небесные явления тоже играют определенную роль. 

Во-первых, сезонная оседлость способствовала более тщательному изучению среды обитания, выделению местностей, подходящих для зимовок, стимулировала стратегическую ориентацию в пространстве. Разумеется, во времени тоже, прежде всего — через циклическую смену основной деятельности. Охотничий промысел должен был вестись круглогодично, но смена времен года разделяла сезоны — более или менее активной охоты. Вряд ли длительные зимовки могли проходить без каких-то, пусть самых минимальных, запасов пищи, а интенсивные летние охоты — без несколько избыточного орудийного запаса. 

Во-вторых, палеоантроп начал вести захоронения, и это очень важный момент в мировоззренческом плане. Возможно, такие операции были вызваны элементарными гигиеническими соображениями — практика подсказывала палеоантропам необходимость изоляции трупа (особенно в условиях долгой стоянки). Но впоследствии соответствующие действия закрепились в форме ритуала, и захоронения каким-то образом связались с представлением о жилище мертвеца, вообще с подземным миром. То, что в могилы предков иногда попадали культурные вложения — орудия охоты, пища и даже целебные травы, довольно четко свидетельствует о наличии идей, связанных с загробным миром, точнее, с какой-то формой жизни человека, выпавшего из обычной системы отношений. Смерть воспринималась отнюдь не в ее биологическом значении, а скорее как состояние длительного сна, как уход — временный или навсегда — из общины. Еще один очень любопытный момент — захоронения голов животных. Это обычно рассматривают как зачаток тотемизма. Каждая община в какой-то степени специализировалась в охоте на определенный вид животных, и подобные захоронения несли знаковую и ритуальную нагрузку — животное, которое служило основным источником пищи (а позднее — одежды), рассматривалось как покровитель общины, ему воздавались «почести» того же типа, что и предкам. Более того, известны попытки изображать животное, выкладывая камешками контуры его головы. Не исключено, что захоронения животных служили своеобразным приемом восстановления отношений, символом единства с видом-покровителем и даже попыткой позаботиться о том, чтобы другие животные не исчезли. Все это создавало условия для довольно прочной связи представлений о предках и тотемных животных. Тотем становился символом единства общины, ее абстрактным знаком, и в то же время символом смены поколений, то есть знаком эволюционным. Община уже могла воспринимать себя во временной развертке, пусть сначала и очень узкой. Важно, что возник­ла идея самотождественности общины — вчерашней и сегодняшней, заработали часы смены поколений, в основу мировоззрения стала входить сначала наверняка хаотичная циклика смертей и рождений, и в ней смутно забрезжили контуры будущего времени. 

Весьма вероятно, что отсюда берет начало более глубокое понимание суточного цикла. Дошел ли палеоантроп до самоотождествления некоторых небесных светил, пока неясно, но, вероятней всего, у него зародились смутные представления о связи ежедневных восходов и заходов Солнца. Об этом свидетельствует явная ориентация ряда захоронений по линии восток-запад. Не просматривается ли здесь зачаточная идея ежедневной гибели и возрождения светила, во всяком случае, принадлежности «ежедневных солнц» к разным поколениям одного «рода»? 

Есть и другие данные, позволяющие строить гипотезы о Вселенной палеоантропа. Прежде всего, это рисунки типа параллельных бороздок, иногда — пересекающихся (так называемые «кресты»). В таких рисунках справедливо усматривают зачатки математических знаний, тем более что в их композиции явно выделяется тройка. Возможно, по троичной системе палеоантроп и учился считать. Было бы очень важно получить какие-то дополнительные данные в пользу того, что, например, тройка связывалась с выделением трех времен суток или трех сезонов года, а крест — с представлением о четырех сторонах света. 

Я   думаю,   на   всех   этих   примерах   мы   успели убедиться, что интерпретация культуры древнейших людей — дело необычайно трудное. Большинство наших моделей их мировоззрения напоминают сетку домыслов, наброшенную на немногочисленные факты, сетку, «шитую на живую нитку». Самые древние люди не слишком заботились о передаче информации о своем духовном мире вовне — далее ближайшего поколения — и невольно так закодировали свои идеи (а, следовательно, и глубочайшие истоки человеческого мировосприятия), что сама возможность расшифровки воспринимается как свое­образное чудо. 

Но важно и другое — антропология все еще не имеет единой точки зрения на последовательность эволюционных звеньев, и многие находки могут относиться вовсе не к предшественникам Homo sapiens, а к конкурирующим видам, точнее, к тупиковым ветвям рода Homo. Сейчас практически достоверно известно, что древнейший человек формировался не в одиночку, природа пробовала многие варианты, но параллельные ветви антропогенеза пока плохо различаются. Между тем, анализируя следы первобытной культуры, мы строим какую-то усредненную картину — не только по разным местностям и целым эпохам, но, вероятней всего, и по разным типам древних людей. Такое усреднение в какой-то мере неизбежно, и мы обычно утешаемся правдоподобной гипотезой, что достаточно близкие ветви эволюционного древа достаточно схожи и в своем восприятии окружающего мира. Более того, обычно явно или неявно предполагается, что восприятие за­ключено в коридоре, который суживается по мере продвижения в прошлое, а, следовательно, сколь-нибудь серьезные расхождения мировоззрения могут возникать лишь на достаточно высоких уровнях независимого развития эволюционных ветвей. Именно такие предположения — на сегодня уже весьма приближенные — позволяют единым образом рассматривать эпохи архантропа и палеоантропа, как и начальную фазу более близкой и понятной нам эпохи неоантропа, наступившей 400—500 веков назад*.

*Говоря о близости и понятности эпохи неоантропа, следует иметь в виду, что само происхождение сапиенса пока не имеет удовлетворительного объяснения. По ряду признаков сапиенс должен считаться прогрессивным конкурентом неандертальца — во всяком случае, так называемый классический неандерталец явно выпадает из числа наших прямых предков. Среди поздних неандертальцев встречаются подходящие кандидаты (вроде человека из палестинской пещеры Мугаретэс-Схул), но темп, в котором эти кандидаты должны превратиться в настоящих сапиенсов, поразительно высок — несколько тысячелетий. С другой стороны, прямые предки сапиенса не просматриваются в более ранние времена, со­временная археоантропология не дает обоснованных примеров их сосуществования с неандертальцами непосредственно после второго пика вюрмского оледенения. 

К этому периоду следует отнести ряд событий, оказавших решающее влияние на эволюцию человека и общества. Где-то порядка 40 тыс. лет назад по планете прокатились первые гигантские волны миграции. Люди пришли в Австралию, а в течение следующих десятилетий проникли на Американский континент. 250-300 веков отделяют нас от величайшего сдвига в методах передачи социальной наследственности – закрепление (а фактически – появления) языка и особых знаковых систем типа наскальной живописи. Примерно в это же время неоантроп по-настоящему овладевает огнем – приемами его получения и постоянного применения.

Позднее сапиенс вступает в неолит – эпоху шлифованных орудий и керамики, становится земледельцем и скотоводом, открывает металлы, устремляется к цивилизациям…

Вероятно, уже донеолитический сапиенс сумел выделить Солнце и Луну по признаку самостоятельной подвижности и придать им зооморфный или антропоморфный образ. Ему так или иначе пришлось использовать в сочетании две далеких аналогии для небесных светил – живое существо и огонь. Трудно сомневаться, что это сочетание способствовало первому выделению именно антропоморфного образа – ведь только человек мог перемещать горячий огонь. Представление об особом человеке, исполняющем эти функции в небесном масштабе, вело к простейшей модели суточного цикла. Играл здесь свою роль и фитоморфизм – деревья «привязывались» к светилам, помечая позиции восхода  и заката. Можно полагать, что деревья постепенно связались с появлением и исчезновением светил настолько, что превратились в своеобразный мостик, по которому Солнце и Луна могли взбираться на небо и уходить оттуда,— разумеется, это более простой и правдоподобный вариант объяснения глубочайшей связи неба с деревьями, чем обращение к подсознательным древолазным инстинктам архантропа... Кроме того, в иной экологической ситуации заметную роль в «привязке» светил играли возвышенности. 

Более крупный месячный цикл человек фиксировал по фазам Луны, которые повторяются примерно через 29,5 суток, а каждую из четырех фаз сопоставлял с меньшим временным промежутком — прообразом будущей недели. Важно, однако, подчеркнуть, что наблюдения вряд ли были слишком систематичны и вряд ли Луна в разных фазах сразу была отождествлена.

Вероятно, уже в верхнем палеолите зародились идеи календарей, охватывающих более широкие циклы. К этому вполне могли подтолкнуть такие важные в охотничье-собирательской практике явления, как сезонная миграция животных и опять-таки сезонная доступность тех или иных съедобных растений. Смена времен года оказывала влияние на методы и интенсивность охоты и собирательства, и накопление информации о признаках наступления очередного сезона становилось объективно полезным фактором. Такая информация фиксировалась в основном в ритуальных действах — в этом смысле календарно-обрядовые праздники не моложе самого календаря, точнее, являются первичной его формой. Знаковые формы доземледельческих календарей вряд ли получили особое развитие — в сущности, у охотника не было потребности ни в высокой точности датировок, ни в охвате очень больших временных промежутков. Усреднение наблюдательных данных по большому числу сезонов стало уже проблемой, завещанной земледельческим племенам и будущим цивилизациям. По современным понятиям, решение такой проблемы требовало создания развитой системы знаковой фиксации — от сложных каменно-деревянных конструкций до письменности. 

Однако существование зачаточных форм верхнепалеолитического календаря сейчас не вызывает особых сомнений. Находка мамонтова клыка с явно систематизированными насечками (вблизи Ачинска в Сибири) позволяет датировать протокалендарь 16-м тысячелетием до н. э. Аналогичный клык, найденный на Украине (так называемый гонцевский лунный  календарь),   был   сделан  между   10   и   15   тысячелетиями до н. э. Правдоподобно также развитие «антропокалендарной системы» в духе тех, которые известны, например, у эвенков или новогвинейских пигмеев. В этой системе счет месяцев ведется циклически    по    частям    тела    (13    месяцев    у    эвенков, 28 — у  пигмеев).   Сочетание  такого  рода   операций с   элементарными   представлениями   о   жизненном цикле человека и с наблюдениями неба вело к зачаточной космогонии — идеям о периодической гибели и возрождении светил. 

Возможно, уже в эпоху верхнего палеолита интенсивное развитие орудийной деятельности и тотемических представлений приводит к идее тотема, творящего не только общину, но и весь мир, то есть к примитивной космологической модели. 

К счастью, многие моменты эволюции взглядов на Вселенную, взглядов, характерных для верхне­палеолитического сапиенса, можно проследить на основе этнографических данных — изучая мифы и ритуалы ряда племен, дошедших до нашего времени и сохранивших уклад каменного века. К этому мы сейчас и перейдем. 

Прежде чем углубиться в дальнейший поиск прошлого, отметим интересное обстоятельство. Культура реликтовых племен служит для истории науки (как, разумеется, и для истории в целом) своеобразным хроноскопом — прибором, позволяющим заглянуть в далекое прошлое. Пользуясь им, наряду с хроноскопом археоантропологическим, мы извлекаем практически всю информацию, доступную на нашем уровне теоретической и технической вооруженности. Но есть и иные варианты хроноскопов, пока не задействованные в должном масштабе. 

Элементы древнейшего мировосприятия можно проследить, например, в исследованиях по детской психологии. В возрасте 3—4 лет, уже овладев речью, дети вполне серьезно полагают, что солнышко выходит на небо погулять, обогреть людей и посветить им, а не падает потому, что держится за облака. Оно, как и человек, может испытывать боль, сер­диться или радоваться, в то же время светит, как фонарь*...

*Мне кажется, составление «Детской космологии» - не популярного курса для самых маленьких, а той синтетической усредненной картины, которая возникает на основе опроса детей, изучения их поведенческих реакций, - сослужило бы добрую службу истории науки, не говоря уж о роли такой книги для педагогики начальной школы и ее  художественной ценности как превосходного сборника сказок. 

Разумеется, исследования под космологическим углом зрения очень сложны — трудно составлять тесты, речевые и поведенческие, которые позволили бы приподнять завесу современной культуры, неизбежно окутывающую ребенка с самого рождения. Но тем более эта проблема и интересна — такова уж трудная судьба всех попыток открыть реликты древнейших времен.

Расширение хроноскопической вооруженности крайне важно для истории. Стоит помнить, что некогда выводы археологии и исторической антропологии, а позднее — и исторической этнографии подвергались жестоким атакам, ставилась под сомнение самая возможность заглянуть в далекое прошлое. Теперь эти барьеры в основном позади, прошлое интенсивно исследуется, но важно искать новые методы расшифровки духовного мира древнего человека, искать напряженно и неустанно — во имя будущего.

АВСТРАЛИЯ 

Когда заходит речь о древнейших слоях человеческой культуры, этот материк и прилегающие к нему острова непременно всплывают в спорах и гипотезах. Именно там современным исследователям открылись наиболее ранние из доступных прямому наблюдению ступеньки эволюционной лестницы. На жизненном укладе и космологических представлениях австралийских аборигенов мы остановимся несколько подробней — видимо, здесь можно проследить    многие    типичные   черты    мировоззрения неоантропов.

Предки современных австралийских аборигенов пришли на материк около 40 тыс. лет назад — это была самая первая волна заселения Австралии.   Примерно за 9 тысячелетий до нашей эры от материка отделилась Тасмания, где дальнейшее развитие шло более или менее самостоятельно, вероятно, с некоторым регрессом. 

Голландец Биллем Янсзон открыл Южную Землю (так переводится Австралия) в 1606 году, но настоящая колонизация началась почти через два столетия со знаменитой высадки в Порт-Джексоне (будущем Сиднее) колонии преступников в 1788 году. До европейцев имели место лишь эпизодические контакты жителей северного побережья с папуасами и индонезийскими охотниками на трепангов. 

В силу многих обстоятельств в Австралии законсервировался гигантский ареал первобытного мира. Останки древнейшего человека, найденные там вблизи озера Манго и датируемые 25 тысячелетием, показали, что в биологическом отношении тип аборигена с тех пор практически не изменился. Впоследствии появились частично шлифованные каменные топоры, возникали и внедрялись и иные усовершенствования, однако дальше палеолита прогресс не пошел. 

К началу контактов с европейцами аборигены находились еще на общинно-родовой стадии развития, жили локальными группами по 30—60 человек. 10—15 групп объединялись в племя, которое, впрочем, не несло «правительственных функций» и не имело вождя. Это был просто набор локальных групп, в рамках которого регулировались брачные отношения и инициации (подготовка молодежи). Локальная группа могла помочь своим соседям в тяжелые времена, предоставив для охоты часть своей территории, но дальше этого общность не шла, и нет оснований говорить о целостном социальном организме типа племени. 

Европейцы столкнулись примерно с 500 такими территориальными племенами, говорившими на почти таком же количестве языков, хотя каждой локальной группе был присущ и свой диалект. 

Если учесть, что на каждое племя приходилось в среднем по 12—15 тыс. кв. км земли, а на каждую группу — не менее 100 кв. км, становится понятно, что кочевое охотничье и собирательское хозяйство в основном вполне обеспечивало людей (для сравнения — ареал племени занимал территорию, равную половине Могилевской области или пяти Люксембургам!). 

Такая высокая обособленность и отсутствие опасных хищников способствовали консервации материальной культуры. Согласно археологическим данным, последнее крупное изменение в техносфере — переход к более тонкой обработке каменных орудий — произошло здесь за 5 тысячелетий до нашей эры. 

По характеру мышления австралийских аборигенов можно отнести к первому, магико-тотемическому, уровню. На их примере попробуем осознать, что же это за уровень. 

Каждая локальная группа выделяла себя принадлежностью к какому-то тотему, обычно животному (кенгуру, страусу, змее и т. д.), иногда насекомому или растению и очень редко в качестве тотема выступало природное явление — дождь, солнце, ветер. Тотем не обожествлялся — во многих случаях мясо животного-тотема употреблялось в пищу. Важно было лишь родство с ним — оно символизировало единство локальной группы.

Сохранились многочисленные мифы австралийцев о похождениях так называемых тотемических предков, мифы, в которых, видимо, запечатлелась память об эпохе древнейших переселений — Времени Сновидений (Алчеринта у племени аранда). Частично зооморфные тотемические предки никогда не покидают свой род и заботятся о его пополнении — они оставляют в определенных местах зародыши, которые позволяют женщинам беременеть. Иными словами, каждый род и отдельный человек как бы генетически связан с предками, олицетворенными тотемом рода. 

В мировосприятии аборигенов очень важна возможность магического взаимодействия с тотемом. Считалось, что соответствующее животное или растение иногда охраняет людей своего рода, а люди, в свою очередь, могут воздействовать на тотем, заставляя его размножаться (обряд мбамбнумба). Магические представления развились у аборигенов до чрезвычайности — отсутствовало даже понятие естественной смерти, они полагали, что смерть человека непременно связана с порчей, которую навели на него враги...

Эта характеристика жизненного уклада и образа мышления аборигенов понадобилась нам, чтобы глубже осознать ситуацию, в которой складывалась их картина мира. 

Космологические представления здесь незатейливы, но весьма поэтичны! Небо воспринимается как естественное продолжение охотничьего ареала. Светила — это некогда жившие на земле люди. У аборигенов аранда Луна — охотник, принадлежащий то­тему опоссума, а Солнце — девушка. Оба они забираются на небо по дереву, светят и потом тем же способом спускаются на Землю. 

Мир аборигенов предельно компактен — даже до звезд рукой подать. Это особенно ясно ощущается в их песнях. Вот примеры, записанные у племени вонгури:

Вечерняя звезда сияет на коротком стебле…

^{………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………………}

Вечерняя Звезда спускается вниз — цветок лотоса на стебле...
Она задевает головы людей, не прошедших обрезания...
Она тонет там, в месте белых эвкалиптов...

Похоже это выглядит и у дьямбарбингу и галбу:

Банумбир. Утренняя Звезда...
Поднимается,  поднимается... привязанная к своей веревке...
Утренняя  Звезда  поднимается:   она  повисла  на  дереве. 

Здесь хорошо просматривается зачаточная форма фиксации астрономических данных — соотнесение положений небесных тел с земными предметами. Именно постоянно закрепляемая наблюдениями связь между деревьями и такими важными явлениями, как восход и заход Солнца, порождает представления о близости неба. А отсюда один шаг до картины с людьми-светилами в духе мифа племени аранда, картины, которая позволяет уверенно гово­рить об отождествлении авторами мифа светил на восходе и на закате. 

Встречаются лишь самые зачаточные формы обособления небесных явлений, скажем, небесный дух Атнату, покровитель инициации у племени кайтиш, или гигант Алтьира, человек с ногами страуса эму, имеющий много жен и детей и олицетворяющий небосвод у племени аранда. Проблема же творения мира еще целиком лежит вне практики аборигенов, их временные представления просто не включают такого элемента. 

Бросающаяся в глаза слитность космологии и ге­ографии — характерная черта древнейшего мировосприятия, пожалуй, основной принцип палеокосмологии, причем гораздо более укоренившейся в сознании, чем это может показаться на первый взгляд. Это не раз проявлялось широкими кругами верующих в реальном отношении даже к весьма развитым религиозным доктринам. Скажем, средневековый христианин представлял себе ад и рай скорее как особую часть земного мира, чем в образе особых космических объектов... 

Планеты и отдельные звезды у аборигенов прак­тически не выделены. Солнца и Луны вполне хватает для ориентации в пространстве, да и вообще ориентация происходит в основном за счет наземных предметов. Достаточно для охотничьих нужд и суточной цикличности — аборигены не вступают в слишком длительные стратегические взаимодействия с природой, пытаясь преобразовать окружающую среду. Климат в Австралии мягкий, она целиком лежит в тропиках и субтропиках, там практически не бывает заморозков, и смена времен года мало сказывается на образе жизни.

Итак, перед нами довольно яркий вариант действия ряда экологических факторов, затормозивших эволюцию социальных организмов на многие тысячелетия. Резко ограниченная практика позволила построить лишь крайне элементарную картину Вселенной. Разумеется, наивной она выглядит лишь с позиций того, что мы знаем сегодня. Для аборигенов она вполне серьезна и лежит, как говорится, на передовых рубежах их уровня мышления.

Интересно будет все-таки выяснить, насколько типична такая ситуация.

БУШМЕНЫ И ДРУГИЕ 

Фактически к началу контактов с европейцами ряд народов на земном шаре стоял на уровне, очень близком к тому, что мы наблюдали у австралийских аборигенов. 

Несколько лучше других изучена культура бушменов. 

Этот южноафриканский народ охотников и собирателей живет в трудных условиях пустыни Калаха­ри и прилегающих к ней окраинных областей саванны. Жизнь протекает в непрерывных кочевьях между местами охоты и водными источниками. Видимо, в более древние времена бушмены обитали в не столь безрадостных местах, но были вытеснены в пустынную саванну в период великого натиска бантуязычных народов. 

Хозяйственная практика бушменов носила сугубо палеолитический характер. В их языке зафиксировано всего около 100 слов для обозначения искусственно изготовленных предметов, однако они успели вступить в эпоху цветной наскальной живописи. 

Как и австралийские аборигены, бушмены формировали магико-тотемическую картину мира. 

Поклонялись они кузнечику-богомолу Ц'агну — этот тотем в какой-то степени централизовался. Подобно австралийскому Атнату, Ц'агн отождествлялся с небесным духом, в то же время его считали создателем Земли и людей, то есть в его образе заключена уже примитивная космогоническая идея.

С точки зрения бушменов, небесные светила некогда были людьми, представителями древнего народа. 

В другой весьма поэтической версии звезды — это львы, на которых взглянула девушка. Солнце — человек со светящимися подмышками (в другом варианте — со светящейся головой), некогда заброшенный соплеменниками на небо. Происхождение Луны связывалось с легендой о девушке, которая высушила сандалии отца. Девушка положила их слишком близко к огню, сандалии обгорели, и одну из них, полусгоревшую, разгневанный отец зашвырнул на небо, где она и стала Луной. Горячую золу и угольки, оставшиеся от второй сандалии, девушка сама зашвырнула на небо — так появились звезды... Юпитер бушмены называли сердцем утренней зари. 

Нетрудно заметить некоторый прогресс в этих представлениях по сравнению с тем, что наблюдается в австралийских мифах. Можно искать причины этого прогресса в несколько меньшей изолированности бушменов, более жестких условиях их существования, наконец, в том, что их миграционная волна возникла много позже заселения Австралии — лишь на рубеже нашей эры. Важно и то, что здесь преодолевается еще одна ступенька в эволюции мышления, делается небольшой, но все-таки заметный шаг в развитии магико-тотемического мировоззрения. 

Примерно тот же уровень характерен для лесных охотников, обитающих в бассейне реки Конго,— пигмеев. Видимо, они представляют собой остатки древнейшего населения африканской тропической зоны, едва ли не уникальную группу племен, не участвовавших в великих миграциях — в сущности, особую расу. Их техносфера (орудия охоты, жилища, одежда) исключительно растительного происхождения. По-видимому, они сами никогда не изготовляли каменных орудий и не умели добывать огонь. Однако пигмеи вступали в обмен с окружающими земледельцами и за продукты охоты получали даже железные изделия. Пигмеи удивительно слиты с окружающей средой «Лес — наш дом и наша мать»,— поют они, и это не просто метафора, приспособленность ощущается во всем, начиная с удобного для передвижения между деревьями небольшого роста и кончая умением целиком и весьма рационально использовать все виды съедобных растений и животных. 

Центральную роль в их верованиях играет лесной дух, способствующий удачной охоте. Пигмеи выделяют особую магическую силу мегбе, посредством которой можно взаимодействовать с тотемом. 

Лесной образ жизни в непрерывных передвижениях за дичью, разумеется, ограничивает возможно­сти развития представлений о небе в большей степени, чем у бушменов или австралийских аборигенов, обитателей открытых пространств. Однако у пигмеев встречается примитивная космогоническая идея о творце мира Мугаса, чей образ связан с Луной или грозой — явлениями, по-видимому, опасными в практике лесных охотников. Неудивительно, что Мугаса олицетворяет некую злую силу, и ему, в сущности, не поклоняются.

Сходный уровень мышления и отчасти сходные представления о Вселенной можно обнаружить и у других народов, оказавшихся в более или менее сильной изоляции и пассивно уравновесившихся с окружающей средой.

Например, малайские семанги олицетворяли грозу злым духом Кари, выделялся у них и творец мира Та Педну. 

Творец мира Пулунга отмечен в мифологии ныне исчезнувших аборигенов Андаманских островов. 

К сожалению, эти культуры, как и культуры цейлонских горцев ведда, индейцев Огненной Земли и Калифорнии и многих других народов, изучены очень слабо. Интенсивная колониальная экспансия стерла многие следы самых ранних укладов и соответствующих представлений о Вселенной. Ко второй половине прошлого века исчезло, например, коренное население Тасмании, и мы лишены теперь возможности оценить мировоззрение людей, стоявших, вероятно, на одну эволюционную ступеньку ниже австралийских аборигенов.

У ИСТОКОВ КОСМОСА 

Выделение неба в качестве особого мира, резко отличного от земного,— великое достижение человечества. Очень трудно датировать это событие, но, скорее всего, произошло оно около 10 тыс. лет назад и было связано со значительными изменениями в хозяйственной деятельности и социальной структуре. 

Примерно к этому времени люди расселились по всей территории планеты, и в отдельных особо благоприятных районах плотность населения стала превышать какой-то критический уровень, позволяющий поддерживать существование охотой и собирательством. Фактически речь идет о серьезнейшем экологическом кризисе — вооруженность и сообразительность человека нарушили в некоторых местах его естественный баланс с животным и растительным миром. От пассивного приспособления пришлось переходить к активному воздействию на природу. Зарождались земледелие и скотоводство, требующие особых навыков и гораздо более высокого уровня социальной организации, в частности, более обширного и длительного обучения, то есть новых методов передачи социальной наследственности.

Земледелие способно было обеспечить относительно стабильный пищевой запас, но полностью подры­вало кочевой образ жизни — только в условиях долговременных и сравнительно крупных поселений удавалось сберечь и вовремя собрать урожай. Соответственно погодные условия и связанные с ними небесные явления стали играть в практике важнейшую роль. Бесспорно, обработка полей и сооружение стационарных жилищ потребовали новой организа­ции представлений о пространстве, а цикличность сельскохозяйственных работ заставила по-иному воспринимать время.

Небо стало обособляться как область исключительно высокой упорядоченности событий, четких ритмов в движении небесных светил. Такая упоря­доченность либо вообще не встречалась в других областях практики, либо была слишком слабо выражена. Вместе с тем на небо стала активно проецироваться магико-тотемическая идеология с очень сильно выраженным антропоморфным началом. 

Если человек построил хижину, то разве не кто-то, неизмеримо более могучий, создал Солнце и звезды? Если человек магическим заклинанием защитился от врага, то какой же магической силой должны обладать небожители, способные молнией сжечь целую деревню или страшными язвами извести целое племя? 

Представление об искусственном характере всякого упорядочения реальности, появившееся в практике древних земледельцев, послужило одним из источников формирования собственно религиозных идей.

Охотник принимал лес или саванну такими, как они есть. Земледелец мог выжечь огромный участок леса, перепахать его и засеять злаками, резко изменяя значительный для него кусок мира, мог, поливая растения, добиться лучшего урожая, умел, наконец, разогнать тьму в своем жилище. Но огромные массивы растений, гигантские холмы и овраги, многодневные обильные дожди, солнечный свет, заливающий мир,— это было нечто, творимое в иных масштабах. Оно требовало и более масштабной схемы объяснения. 

События звездного и земного мира и атмосферные явления стали анимизироваться — им приписывалось некое одушевленное начало. Отсюда и зародились собственно религиозные представления о богах как особых сущностях, управляющих явлениями сверхчеловеческого уровня. Разумеется, первоначальные боги вовсе не ограничены жесткой связью со светилами и вообще «небесной пропиской» — они связаны и с особенностями земного рельефа, животного и растительного мира. 

Однако постепенно характер и масштаб явлений небесных подавляет воображение человека, и на первый план выходят боги, способные двигать и создавать светила, вызывать ураганы и швыряться молниями, умеющие все, о чем только может помыслить простой смертный.

ПУТИ К ЦИВИЛИЗАЦИИ — ОКЕАНИЯ 

Три огромных региона нашей планеты, относительно поздно вступивших в контакт с евроазиатскими цивилизациями, дают бесценный материал для исследования эволюции ранних представлений о Вселенной — любой из них мог бы служить превосходной исторической лабораторией.

Это области Австралии с Океанией, Африки к югу от Сахары и оба американских материка. 

В каждом из этих регионов можно проследить развитие социальных организмов от элементарной общинно-родовой формы до весьма крупных государств и одновременно — интересующей нас картины космоса от простой части охотничьего ареала до многослойного неба. 

Последовательность таких картин интересна, прежде всего, тем, что они показывают огромную часть эволюционной лестницы мировосприятия, начинающуюся от уже рассмотренных представлений примитивных охотничьих племен, до уровня, скажем, древнеегипетской или шумерской цивилизаций. То есть мы можем проследить путь, условно говоря, в 15 или 20 тысячелетий до рубежа 4—3 тысячелетия до нашей эры. 

Основное население интересующих нас регионов стояло на разных стадиях социального развития — от формирующегося родоплеменного строя до круп­ных межплеменных союзов и государств с зачатками рабовладения.

Например, в Океании племена новогвинейских папуасов и западных меланезийцев по своему укладу были очень близки к австралийским аборигенам, хотя значительно большая плотность населения подтолкнула их к элементарным формам земледелия. У папуасов встречаются космогонические идеи, скажем, о происхождении Солнца от рыбы и женщины, небесные светила непременно олицетворены, а в картине строения Вселенной появляется довольно ясное членение на три мира — небесный, земной и подземный. Попасть на небо, согласно их представлениям, можно по достаточно высокому дереву, а в подземный мир — сквозь болото или особую нору. 

К юго-востоку Меланезии можно встретить гораздо более развитые формы хозяйственного и общественного уклада. У племен Ново-Гебридских островов существует очень интересное представление о распространенной повсюду силе мана, от уровня которой зависит удача в любом деле. Сила мана связана с культом вождей и предков, и соответственно ею более всего наделены вожди и вообще самые сильные и мудрые люди. Это вполне определенное олицетворение наступающего социального расслоения, ощущение сильного взаимодействия отдельных людей с социальной структурой. Однако богов у меланезийцев все еще нет, космологические представления развиты слабо.

Следующий этап наблюдается в Полинезии. Здесь культ вождей перерастает в их обожествление. Вожди владеют правом табу — запретом на любое действие подданных, им приписывают и абсолютный уровень мана, тогда как, скажем, рабы лишены этой силы начисто. У племени тонга считается, что только души вождей продолжают жить, а души простых людей погибают. 

Складывается    общеполинезийский    пантеон    во главе   с   отцом   богов,   создателем   мира   и   стихий Тангароа.   Характерна   его  образная   эволюция.   По некоторым данным, он происходит от Тангаро, тотемического    ястреба    у    северных    меланезийцев, превращается в культурного героя южномеланезийских преданий и лишь потом попадает на высочайший общеполинезийский пост — такова биография практически всех богов в самых разных уголках Земли. Довольно сложная космогоническая картина возникла у новозеландских маори. Все сущее произошло от Пу (корень или начало), породившего Коре (хаос, пустоту), который, в свою очередь, расщепился на По (ночь) и ао (свет), породивших Ранги (отца-небо) и Папа (мать-землю). От этой супружеской пары появились 7 богов-братьев, в том числе и Тангароа, первоначально    олицетворявший    водную    стихию и рыб. Братья взбунтовались против Ранги и Папа и разделили небо и землю.

По другой версии небо и земля возникли из двух половинок раковины, в которой был заключен сам себя породивший Тангароа.

Строение мира у полинезийцев усложняется — небо становится фактически многослойным, попасть на него можно лишь по особому дереву, и это доступно лишь богам и человеческим душам. 

Интересная космологическая абстракция встречается в Микронезии на Маршалловых островах. В акте творения основную роль играют магические заклинания бога Лоа — небо, земля, люди порождаются его словом.

ПУТИ К ЦИВИЛИЗАЦИИ — АФРИКА 

Сейчас общепризнано, что африканский континент — своеобразная колыбель человечества. Именно здесь найдены следы древнейших звеньев челове­ческой эволюции — зинджантроп и Homo habilis, увеличившие возраст нашего эволюционного ствола на пару миллионов лет. Здесь также обнаружены почти все этапы становления человека. По некоторым данным, именно из Африки около 40 тыс. лет назад пошли великие миграционные волны — не менее трех,— обеспечившие заселение всей обитаемой суши. 

Здесь, в районе нынешней Сахары, зародилась одна из древнейших земледельческих культур, а на северном побережье в 4 тысячелетии до н. э.— одна из древнейших цивилизаций. 

В африканском регионе, расположенном южнее Сахары, можно встретить практически все слои космологических представлений — от сравнительно примитивных картинок бушменской и пигмейской космологии, которые мы уже обсуждали, до весьма непростых схем, близких к уровню цивилизаций Древнего Востока. 

Некогда на месте Сахары лежали цветущие земли. Имеются довольно обоснованные гипотезы, что обра­зование этой огромной пустыни, начавшееся где-то на рубеже 3—2 тысячелетий и завершившееся к середине 1 тысячелетия до нашей эры,— одна из крупнейших экологических катастроф, обязанных ис­тощению почв экстенсивным земледелием и ското­водством. Эта катастрофа оказала огромное влияние на развитие африканского континента — вся область к югу от Сахары оказалась в изрядной степени отрезанной от северных областей, предельно затру­днились контакты со средиземноморскими очагами культуры. Образно говоря, наступающая пустыня разделила Африку на два субконтинента, и в южной части эволюционные процессы проходили заметно медленнее. Разумеется, что не был столь сильный изолят. как Австралия, но все-таки эпоха Великих географических открытий началась именно с откры­тия европейцами западного побережья материка, се­верное побережье которого сыграло выдающуюся роль в формировании древних европейских циви­лизаций...

В этом разделе, обсуждая культурные срезы об­ласти Африки южнее Сахары, мы будем называть ее просто Африка. 

Почти у всех африканских племен был ярко выра­жен культ вождей и предков. Тхонги на юге и джагги на востоке Африки поклонялись душам умерших, считавшихся покровителями племени (культ псиквембу). Во многих местах тотемизм развился в по­клонение животным, особенно леопардам и змеям. Но главное все-таки заключалось в чрезвычайно сильном выделении людей, обладающих особыми навы­ками и способностями — вождей, кузнецов, шама­нов*.

*Очень схожее явление наблюдалось у народов Северной Азии (чукчей, ительменов, эвенков и других). Шаманизм стал здесь ведущей формой религии, огромную роль играл культ выдающихся людей, прежде всего шаманов и кузнецов (у бурят и якутов). Зато роль вождя была не столько велика. Следует отметить, что в плане исторического анализа Сибирь фактически представляет собой самобытный четвертый регион планеты (наряду с Австрало-Океанией, Африкой и Америкой), содержащий огромный спектр обществ – от примитивных охотничьих групп до крупных племенных объединений.  

Для большинства областей междуречья Замбези и Лимпопо, бассейна Конго, Западной Африки харак­терно обожествление правителей. В государстве Бенин (в бассейне реки Нигер), достигшем расцвета к 13 веку, обожествление царей и их предков достигло уровня государственной религии. Во время царских похорон в жертву приносилось до полутысячи человек. 

Разумеется, из поклонения могучим вождям и хо­зяевам магических сил почти повсеместно развились представления о небесном боге-творце. У многих племен он именовался Ньямбе (или Ямбе, Замбе), и счи­талось, что, создав мир, он перестал вмешиваться в его дела. 

За небольшими исключениями картины строения Вселенной были развиты довольно слабо и не слишком детализированы — гораздо большую роль игра­ли мифы о происхождении человека. Характерная космологическая идея — выделение творца и олице­творение ряда стихий. Например, у бини (территория государства Бенин) творцом Вселенной считался бог Огбора, а его сын Оса олицетворял небо. 

На этом фоне резко выделяется картина мира, созданная догонами, обитателями плато Банднагара на южной границе Сахары. По представлениям догонов, мир создан богом Амма, точнее, из его имени. Возник некий зародыш, превратившийся в «мировое яйцо». Расщепление этого яйца и привело к рожде­нию Вселенной.

Очень интересна структура догонской Вселенной. Мир состоит из 14 расположенных друг над другом земель. Вся конструкция держится на железном столбе, проходящем сквозь центры земель. 7 верхних миров населены рогатыми людьми. Наша земля (пло­ский круг, ограниченный кольцом соленого океана, которое, в свою очередь, обнимает гигантская Змея, глотающая свой хвост) населена обычными людьми, а 6 нижних миров — хвостатыми.

ПУТИ К ЦИВИЛИЗАЦИИ — АМЕРИКА 

Теперь отправимся в Западное полушарие. Аме­рика была заселена протомонголоидами около 25 тыс. лет назад через северо-восточную Азию, которая в то время соединялась с Аляской довольно широкой (до 2000 км) равниной*.

*Освоение Америки, скорее всего, длительный процесс. Не исключено, что самые ранние волны миграции хлынули сюда еще 40 тыс. лет назад в начальный период заселения Австралии. Самые северные области Америки были заселены явно позже других областей – эскимосы и алеуты сохранили много общего с коренным населением северо-восточной Азии. Первоначально была заселена только Северная Америка, в центрально – и южноамериканские области человек пришел около 12 тыс. лет назад.   

Ко времени первых контактов с европейцами здесь сложился уникальный регион, где были пред­ставлены буквально все уклады — от охотников ка­менного века на Огненной Земле до нескольких крупных цивилизаций.

Если индейцы Огненной Земли, Калифорнии и эскимосы на Крайнем Севере по укладу жизни и, очевидно, мировосприятию не слишком отличались от африканских бушменов или аборигенов Австралии, то у более развитых народов встречается много сходного с тем, что мы видели в Океании и в засахарской Африке. 

Земледелие возникло в Америке на рубеже 3 — 2 тысячелетий до н. э., однако сравнительно с афри­канским и океанийским регионами была и своя спе­цифика — здесь практически не знали скотоводства и металлургии.

Разумеется, наблюдались и определенные отличия в системе мировоззрения, в верованиях. Например, в высшей степени была развита вера во сны, в реаль­ность сновидений. Интересно, что культ предков и вождей у многих индейских народов был заметно по­давлен и иногда практически отсутствовал, что и породило известные легенды об исключительной де­мократичности их социальной организации. В какой-то степени эти культы оказались сдвинуты в военную сферу, где важнейшую роль играли магические ри­туалы. По-видимому, своеобразная военная ориента­ция возникла еще в древнейшие времена заселения континента, когда под напором новых волн часть племен вынуждена была проделать невероятно боль­шой и трудный путь. Кроме того, в силу определен­ных экологических условий в Америке не сложилась такая важная форма хозяйства, как скотоводство, и недостаток продуктов примитивного подсечно-огневого земледелия требовал непрерывно поддерживать границы достаточно обширного охотничьего ареала в борьбе с примерно равным противником. В такой ситуации у многих племен оперативность и личная храбрость играла большую роль, чем мудрость ста­риков, а величие вождя длилось ровно до тех пор, пока ему улыбалась весьма переменчивая военная удача. 

Впрочем, у ряда племен северо-западного побе­режья и юго-запада культы предков и вождей были на высоте. Тем более, они четко проявлялись на уровне более крупных социальных структур — отно­сительно стабильных племенных союзов и госу­дарств. Обожествление Инки, царя древнеперуанского государства, ничуть не уступает, скажем, соот­ветствующему взгляду древних египтян на фараона, оба они считались сыновьями Солнца... 

У алгокинских племен Северной Америки важное место занимает представление о некой сверхъесте­ственной силе — маниту (или оренда у ирокезов), которая покровительствует племени и в чем-то похожа на полинезийскую силу мана. 

Наряду со значительными следами тотемизма бы­ли развиты племенные культы природных стихий, главным образом Солнца (у индейцев сиу и ирокезов), а также Луны, ветра и воды. 

Характерна в этом отношении культовая картина мира дакотов, выделявших 4 стихии и соответ­ствующих духов. Эти духи одновременно олицетворя­ли стороны света и цвета: Тункан (земля, север, синий), Вакиньян (огонь, восток, красный), Унтехи (вода, запад, желтый), такушнаншкан (ветер, юг, черный). Отсюда и появление четверки в качестве священного числа и поклонение четырехконечному кресту, столь приятно поразившее христианских миссионеров. 

Строго говоря, рассказ о великих индейских цивилизациях можно было бы включить в следую­щую главу. Эти цивилизации не знали скотоводства, медно-бронзовой и железной металлургии, плуга, ко­леса и весовых мер, но во многих отношениях, напри­мер в строительстве и в развитии бюрократического аппарата, ничуть не уступали Египту времен Древнего и даже Среднего царств. 

Цивилизации Центральной Америки зародились в 1 тысячелетии нашей эры в области, где на протя­жении многих веков развивалась богатая и во многом еще таинственная ольмекская культура. Вторжение северных племен нахуа* примерно на рубеже нашей эры резко изменило ситуацию и способствовало фор­мированию ранних государств.

*В сущности, термином «нахуа» обозначают большую группу племен, обитавших на юго-западе Северной Америки, родственных по языку. 

Нахуа построили весьма многогранную картину мира, отчасти напоминающую модель африканских догонов. Вселенная нахуа делилась на 13 небес и 9 подземных миров. Первое небо они отводили Луне, 2 — звездам, 3 — Солнцу, 4 — Венере, 5 — кометам, 6 — считалось ночным (черным или зеленым), а 7 — дневным, 8 — было небом бурь, 9, 10 и 11 —это белое, желтое и красное небо, соответственно, 12 и 13 небо отводилось богу Ометеотлю.

Космология нахуа имела строгую цикличность. Вселенная каждый раз должна возрождаться заново под эгидой определенного нового божества, а потом она гибнет в грандиозной катастрофе. 

Великими наследниками ольмекской и ранненахуанской культур стали индейцы майа, которые и сформировали на юго-западе Центральной Америки первое крупное государство. Экологический кризис, связанный с быстрым истощением почв при подсечно-огневом земледелии, а также нашествие тольтеков за­ставили майа уйти на полуостров Юкатан, где к началу  2  тысячелетия  нашей эры  образовался  союз городов-государств — Майяпанская лига. 

Многовековое развитие породило довольно сложный пантеон, во главе которого стоял творец и вла­дыка мира Итцамна, важное место занимали олицетворение дождя Чак и ветра — Павахтун. Видимо, несколько позже в связи с увеличением объема астрономических наблюдений роль последнего стал играть бог утренней звезды (Венеры) Кукулькан, или Кукулан,— несомненный аналог знаменитого ацтекского Кетцалькоатля.

Строение мира у майа относительно примитивно. Центр их Вселенной — гигантское дерево, на которое нанизаны небеса, а по углам располагаются 4 других дерева, символизирующие 4 стороны света — красное (восток), белое (север), черное (запад), желтое (юг). К каждому из угловых деревьев приписывались боги соответствующего цвета — бакабы (держатели неба), павахтуны (ветер), чаки (дождь). 

При всем том майа обладали немалыми астро­номическими познаниями. Созданный ими календарь был унаследован рядом других народов Центральной Америки. Календарь этот весьма любопытен. Он дро­бится на два типа недели (9-дневную и 13-дневную) и 20-дневный месяц. 18 таких месяцев и 5 особых дней, добавляемых в конце года, составляли большой год — хоаб. Кроме того, существовали еще два типа календарного года — тун (ровно 360 дней) и тцалькин (260 дней). Последний вариант, вероятней всего, соответствовал стандартному земледельческому цик­лу — периоду между посевом и сбором урожая. Он удобно членился как на 20 13-дневных недель, так и на 13 20-дневных месяцев. 

Велики были достижения майа и в области стро­ительства — они оставили свыше 100 городов и 30 ты­сяч пирамид!*

*Некоторые пирамиды майа достигали 60 метров в высоту, то есть имели размеры того же порядка, что и самая древняя египетская ступенчатая пирамида фараона Джосера, возведенная великим архитектором Имхетепом. Впрочем, «Пирамида Солнца» в огромном древнемексиканском городе Теотиукане поднималась на 72 метра и имела основание 255х240 метров. Пока не ясно, имели ли майа какое-либо отношение к ее созданию, не установлены и носители теотиуканской цивилизации.

Незадолго до открытия Америки европейцами государства майа стали распадаться и в определенной мере попали под власть новой мощной цивилизации. Она вспыхнула в центральной Мексике в связи с при­ходом туда в 12 веке агрессивных ацтекских племен, покоривших обширные тольтекские земли. Рабовладельческое государство ацтеков сформирова­лось окончательно к 15 веку на огромной терри­тории между Тихим и Атлантическим океанами.

В системе хозяйства и мировоззрения ацтеков бесспорны значительные культурные заимствования у древних нахуа, тольтеков и особенно майа, однако во многом их картина мира самобытна. 

Ацтекская космология связана с представлением о цикличности — древний бог Тлоке-Науаке поро­дил четырех сыновей (Тецкалипоки), которые по оче­реди творили 4 эры Вселенной. Каждая эра должна завершаться мировой катастрофой. В несколько иной трактовке этого мифа выделяется 5 эр, включая современную, причем каждой эре соответствует свой бог. Первой, второй и третьей — боги Солнца Тецкалипока, Кетцалькоатль и Тлалок, четвертой — боги­ня вод Чальчиугликуэ, а пятой, еще не завершен­ной,— снова бог Солнца Тонатиу. Катастрофы следо­вало ждать каждые 52 года, что совпадает с важней­шим 52-летним циклом в календаре хоаб у майа*.

*Возникает полное совпадение дней и чисел месяца и 13-дневной недели. На этом, в частности, основан знаменитый «круг майа» - их вечный календарь.

Ацтекская Вселенная располагалась вокруг цент­рального огня, олицетворенного богом Шиутекули, а четырем сторонам света соответствовали свои боги. Она, как и у нахуа, делится на 13 небес и 9 подземных миров. 

Постепенно пантеон ацтеков сконцентрировался вокруг главной триады — Кетцалькоатля, который стал почитаться как творец Вселенной и людей, а также бога Солнца Тецкалипока и бога войны Уитцилопочли. Это в какой-то степени отражало социаль­ную структуру, основанную на тройственном союзе крупнейших ацтекских центров Тепочтитлана, Тескоко и Тлакопаном. 

Именно культы Тецкалипока и Уитцилопочли связаны с широко известными кровавыми жертвоприношениями ацтеков. Согласно их космогоническо­му мифу, сыновья Тлоке-Науаке вынуждены бы­ли приносить в жертву богов, чтобы Солнце и Луна двигались по небосводу. Эта идея и легла в основу ритуала — во имя движения светил торжественно лишали жизни множество людей, причем необходи­мость в очень большом количестве таких жертв при­водила даже к специально организуемым войнам. В сложной и очень интересной фигуре главы пан­теона Кетцалькоатля наслоились представления мно­гих веков. Первоначально, еще на рубеже нашей эры, он, по-видимому, играл роль культурного героя, научившего людей земледелию. Потом он обожест­вляется, становится хозяином стихий, из зооморфного образа («зеленый пернатый змей») трансформирует­ся в рыжебородого белолицего человека. Из-за кон­фликта с Тецкалипокой он удаляется в страны Востока, чтобы когда-нибудь вернуться к своему на­роду. И, наконец, с образом Кетцалькоатля сливает­ся предание о каком-то проповеднике и философе, жившем под этим именем в 9 веке. 

Мощное объединение индейцев кечуа возникло в Южной Америке. Государство Тауантинсуйю («че­тыре стороны света»), более известное по имени его царей Инков, сложилось в 15 веке в период резкого усиления и объединения кечуанских городов и захва­та огромной территории более древнего государства Чиму. К началу 16 века оно располагалось в обширных областях нынешних Перу, Боливии, Эква­дора, Чили и Аргентины.

Во главе этой империи, построенной по кастово­му принципу, стоял Сапа Инка («Единственный Ин­ка»), которого обожествляли при жизни и считали сыном Солнца. Инки строили великолепные ирри­гационные сооружения, они изобрели уникальное узелковое письмо кипу, создали довольно точный лунный календарь. Здесь, в предгорьях Анд, начало складываться скотоводство и металлургия, связанная с обработкой драгоценных и цветных металлов. 

Видимо, с древнейших времен среди кечуа широко распространился культ предков, поклонение духам умерших (узка). 

Пантеон инков возглавлял тройственный в едином лике Инти (солнце-господин, солнце-сын и солнце-брат). Наряду с ним выделялись божества, олицетво­ряющие Луну, гром и созвездие Плеяд. Определен­ную роль играли боги земли и воды. 

Соответственно тройственную структуру имела Вселенная — верхний мир (ханан пача), земля (уку пача) и нижний мир (хурин пача). Все они связаны двумя гигантскими змеями, которые, выходя из под­земного мира, принимали различные облики, скажем, на небе одна из них становилась радугой, а другая — молнией. 

Космологические представления инков связаны с циклами и в той степени историчны, в какой народ­ная память сохраняет картины социальной эволюции (4 эпохи, 4 поколения людей, сменяющие друг друга). Однако землю они считали вечной и древнейшему богу Виракоча приписывали только создание светил.

Характерным моментом в космологических карти­нах многих южно-американских племен выступала цикличность и неизбежность катастроф, которыми заканчивается каждая эра.