главная  страница

© Александр Потупа (Alexander Potupa)
Открытие Вселенной — прошлое, настоящее, будущее, Юнацтва, Минск, 1991 (Discovery of the Universe — Past, Present, Future)

ЧАСТЬ I: В ГЛУБИНАХ ВРЕМЕНИ

Глава 3:  МИР ДРЕВНИХ ЦИВИЛИЗАЦИИ

...Остановитесь на путях ва­ших и рассмотрите, и расспро­сите о путях древних, где путь добрый, и идите по нему, и найдете покой душам вашим.

Книга Иеремии

НОВЫЕ МАСШТАБЫ  

Внедрение земледелия исподволь подготовило качественный скачок в развитии социальных организмов. За несколько тысяч лет относительное обилие пищи позволило сосредоточить на более или менее компактных территориях крупные племена, которые объединялись в союзы во имя сосуществования и защиты границ. Структура этих сообществ непрерывно усложнялась, делалась иерархической — появились особые органы управления, а часть людей могла сосредоточить свои усилия на совершенствовании орудий труда.

Сельскохозяйственные циклы вызвали к жизни практическую астрономию — не созерцательное толкование отдельных феноменов, а активное, в силу крайней важности для практики, изучение идеального «часового механизма» неба.

В отдельных районах планеты создались особо благоприятные условия для концентрации населения. В плодородных долинах Нила и Хуанхэ, Инда и Евфрата за 4—5 тысячелетий до нашей эры стали зарождаться центры будущих великих цивилизаций, оказавших решающее воздействие на дальнейший ход человеческой истории.

Перед тем как перейти к путешествию по этим очень интересным временам, стоит обратить внимание вот на какие обстоятельства.

Во-первых, о словоупотреблении. Цивилизацией можно назвать иерархически оформленный уровень развития социальных организмов, соответствующий государственным структурам*. Непременным ее признаком является достаточно развитый «мозговой центр» — особый орган централизованного управления, способный реально регулировать состояние общества в целом, воздействуя на темп и характер производства и распределения.

*Это согласуется с латинским истоком слова «цивилизация»: civilis - государственный, гражданский, civitas - гражданская община, город, государство.

Повседневная языковая практика чаще всего вкладывает в понятие цивилизации нечто противоположное невежеству, низкому жизненному уровню и беззаконию.

Льюис Генри Морган и вслед за ним другие ученые использовали трехэтапную эволюционную схему — дикость, варварство, цивилизация. В соответствии с ней ранние земледельческие культуры относятся к варварскому периоду, а вступление в цивилизацию знаменуется образованием государств с какой-то формой законности, классовым делением, письменностью и бюрократическим аппаратом. Впоследствии мы увидим, что сами цивилизации можно тем или иным способом классифицировать, скажем, по уровню технологических достижений или по масштабу их деятельности. Это особенно важно при попытке расширить понятие цивилизации (локально географическое в истории) до планетарных и тем более космических масштабов.

И последнее. Говоря о благоприятных условиях для перехода на новый уровень развития, следует иметь в виду не просто местные климатические факторы. С точки зрения эволюции, благоприятны условия, стимулирующие повышение сложности и адаптивности организмов — в том числе и социальных, и такая благоприятность зачастую далека от узко понимаемого благополучия.

Неолитическая революция, вспыхнувшая в ближневосточном регионе в 9—8 тысячелетиях до нашей эры, позволила перейти от присвоения пищи к ее производству. Но это само по себе еще не было достаточным условием появления цивилизаций. Многие культуры древности, перешагнув порог неолита, не испытали дальнейшего прогресса, во всяком случае длительно не входили в более высокую фазу.

Суть дела, конечно, в уравновешивании. В усло­виях богатой фауны и флоры уравновешивались и «сходили с эволюционной дистанции» охотничье-собирательские племена. В условиях приличных почв и устойчивого естественного орошения уравновешивались и земледельцы. Проблема не сводится только к способу добычи пищи и изготовления орудий труда — важен еще и масштаб взаимоотношений с окружающей средой. И здесь определяющим моментом стали ирригационная и торговая деятельность.

Там, где полив осуществлялся на сравнительно небольших участках и за счет небольших естественных и искусственных источников (малых рек, ручьев, канав), не требовалось усилий слишком крупных человеческих коллективов. Для работ в рамках племенного ареала, как правило, вполне хватало сил самого племени. Такое положение способно надолго законсервировать уровень организации общества, что мы и могли проследить, путешествуя по трем огромным ареалам планеты.

Но люди, оттесненные в долины могучих и капризных рек вроде Евфрата или Нила, попадали в совершенно иные условия. Благодаря иловым наносам почвы здесь оказались истинным золотым дном, однако регулировать водную стихию нужно было в масштабах, недоступных одной общине и даже мелким объединениям. Приспособиться к этим масштабам могли лишь социальные организмы нового типа — цивилизации.

Централизованное управление и распределение продуктов, астрономические и инженерные задачи и, конечно, необходимость ускоренного обучения привели к созданию письменности и крупных городских поселений. Нехватка многих важных ресурсов (типичный пример тому — бедная камнем и металлом Месопотамия) подтолкнула к крупной и дальней торговле.

Но известны и иные варианты становления ци­вилизаций. Скажем, в древней Финикии (примерно соответствует территории современного Ливана) пре­восходные природные условия не требовали особых ирригационных усилий — для выращивания хоро­ших урожаев вполне хватало обильного дождевого полива. С другой стороны, отличный строительный материал — ливанский кедр, который рос на обращенных к морю горных склонах, обратил активность финикийцев к мореплаванию. Вместо крупных держав, осуществляющих ирригационно-земледельческую политику на больших территориях (Египет, Месопотамия, Китай), здесь сформировались компактные города-государства портового типа, где деятельность населения концентрировалась вокруг кораблестроения и обеспечения дальних морских экспедиций. Овладев морскими путями, финикийцы широко развили торговые связи. Разумеется, в их городах важную роль играло купеческое сословие, уровень централизации власти и характер распределения собственности между государственным и частным сектором был совсем иным, чем в великих речных государствах. Для защиты от внешнего врага города объединялись в федерацию, в которой постепенно выделился Тир, ставший главным центром Финикии. К середине 2 тысячелетия до н. э., когда сошла с исторической сцены Критская цивилизация, Финикия стала практически безраздельным хозяином средиземноморских вод. Благодаря открытию пурпурной краски (добываемой из морских моллюсков) тирские купцы сумели накопить огромные богатства. Колонизация африканского (Карфаген) и испанского (Гадес) побережий позволила финикийцам про­цветать даже после египетского вторжения в ближневосточные земли.

Нечто  похожее  в  смысле  путей  развития  свойственно и морским цивилизациям Крита и Греции.

Можно было бы остановиться и на иных вариантах, когда процветание определенной области основывалось не на ирригации или морской торговле, а, например, на обилии и доступности металлосодержащих руд (Хеттская цивилизация). Но суть не в размножении примеров. Уже два главных пути четко демонстрируют общий момент — наряду со способом производства его масштаб играет в социальной эволюции важнейшую роль. Египтяне и финикийцы по-разному научились извлекать значительный избы­точный продукт, но важно, что в обоих случаях это обусловило прогрессивное усложнение социальных структур.

ЕГИПЕТ

Примерно к 3000 году до н. э. на северо-востоке Африки, в долине Нила, возникло крупное государ­ство — объединение царств Верхнего и Нижнего Египта. Ранние сравнительно мелкие царства сущест­вовали на этой территории уже не менее тысячи лет.

Единый и самостоятельный Египет простоял очень долго — 26—27 веков, вплоть до завоевания его в 332 году до н. э. Александром Македонским. За это время сменилось 30 фараонских династий и, конечно же, возникло невероятное обилие культурных слоев.

Развился очень громоздкий и запутанный панте­он, куда многообразно и подчас противоречиво вкрап­лены космологические представления древних егип­тян. В египетском пантеоне существенную роль игра­ли древнейшие магико-тотемические представления, наследованные от заселявших эти земли берберов, протосемитов и кушитов. В частности, в египетской мифологии и религии, как ни в одной другой древ­ней религии государственного уровня, укоренились зооморфные образы.

Скажем, бог мудрости Тот символизировался ибисом или павианом, Анубис — шакалом или волком, богиня Баст — кошкой, покровитель фараонов Гор — соколом. Лишь позднее начинается антропоморфизация, но и она обычно неполна, например, Баст возникает в образе женщины с кошачьей головой, бог Амон имеет бараньи рога. Животные (особенно быки и бараны) считаются душами богов, их живым воплощением. Зооморфность сильно сказалась и в ранней египетской письменности.

При всей этой явной тотемической архаике, в Египте происходит важнейший сдвиг в мифологии, характерный для развитых земледельческих куль­тур,— олицетворяются и обожествляются все стихии, играющие первостепенную роль в хозяйственных циклах:

небо — богиня Нут
земля — бог Геб
Солнце — бог Ра*
Луна — бог Тот
Нил — бог Хапи.

*Солнце имело, вообще говоря, три божественных ипостаси: Хепри – солнце на восходе, Ра – полуденное, Атум – заходящее. Этот момент отражает память о древнейшем, еще раздельном, восприятии небесных светил в разных позициях. Соответственно, развились дополнительные олицетворения: бог Хепри – скарабей (навозный жук) со своим неизменным катышком (нарождающимся солнцем), Ра – парящий в зените сокол, Атум – холм, символ умирающего солнца, умирающего, чтобы снова возродиться. По-видимому, последний образ привел к идее создания пирамид – усыпальниц для фараонов, которые должны посмертно слиться с Ра и возродиться в лице наследника.

Особо выделяется роль неба и небесных явлений — соответствующие боги главенствуют в пантеоне (пример — так называемая фиванская триада: Амон (Ра) — бог Солнца, Мут (Нут) — его жена, богиня неба, Хонсу — их сын, бог Луны).

Это в известном плане и есть завершающий ход от магико-тотемических к религиозным представлениям.

Космологические сюжеты древних египтян, как правило, довольно фрагментарны. В одном из вариантов начало всему положил поднявшийся из первичного хаоса (океана) Нуна, первичный холм (Атум). Из распустившегося на этом холме бутона лотоса возник Ра, из уст которого появились первые боги, а из слез — первые люди. В ином варианте Ра выходит из яйца птицы Великий Гоготун. В третьем — землю и людей творит из глины бог-гончар Птах (или Хнум).

В так называемой гелиопольской версии первич­ный холм Атум, отождествляемый также с Ра и с Хепри, породил бога Шу (олицетворение Шу не совсем ясно — воздух, влага или солнечный свет?) и его женское дополнение Тефнут (влага). Эта пара в свою оче­редь породила бога Геба (земля) и богиню Нут (небо). Шу поднял Нут над Гебом — отделил небо от земли. Это отделение — один из любимых сюжетов древне­египетской живописи. От Геба и Нут появились Оси­рис, Сет, Исида и Нифтида — все они и составляют гелиопольскую Эннеаду (Великую Десятку богов).

В период нового царства в 14—12 вв. до н. э. на царских гробницах нередко высекалась своеобразная иллюстрация к мифу о небесной корове Нут. Усеян­ное звездами брюхо Нут поддерживает бог Шу, а но­ги — восемь божеств-хех (хех = 1 млн. богов!). Среди звезд плывут две ладьи, в одной из них — бог Ра. Со­гласно мифу, Ра по совету Нуна поднялся на спи­не Нут, когда устал пребывать среди людей, а божества-хех он создал, чтобы избежать падения, когда у ко­ровы Нут закружилась голова...

Сталкиваясь с такой космогонией, поневоле удив­ляешься обилию противоречий не только между раз­ными версиями, но и внутри некоторых из них (ска­жем, на изображениях Ра плавает в ладье, а по текс­ту — сидит на спине Нут). Данное явление вообще очень характерно для представлений древних, и еги­петская мифология, возможно, лучший к нему пример.

За 27 веков Египет, по крайней мере, дважды — в конце 3 и в середине 2 тысячелетия до н. э.— распадался на отдельные номы, несколько раз подвер­гался завоеваниям. Иными словами, в период своей самостоятельной государственности он вовсе не был сверхдержавой в современном понимании — его внутреннее единство и внешнее могущество колеба­лись в очень широких пределах. Мифы формирова­лись в местностях с очень разным культурным уровнем и лишь до определенной степени сводились воедино — постольку, поскольку это требовалось общегосударственными интересами. А для упра­вления государством собственно космогонические проблемы наверняка играли не самую важную роль.

И, наконец, очень важно, что древние египтяне вряд ли обладали современной реакцией на логиче­ские противоречия. Разные варианты мифов как бы дополняли друг друга, позволяли более емко оценить явления*.

*То, что представляется нам противоречивостью мифологических систем древних народов, связано, прежде всего, с различным в пространстве и во времени происхождением мифов и даже версий одного мифа. Кроме того, очень важную роль играло несовершенство языка – один и тот же объект, выделенный по разным своим функциям, мог фиксироваться в мифе совершенно особыми образами.

В социальной практике египтян было слишком мало факторов, стимулирующих дискуссии об устрой­стве Вселенной и тем более выявление противо­речий в текстах, освященных волей фараона. Это чрезвычайно существенное обстоятельство.

Пожалуй, Египет был самой централизованной деспотией среди цивилизаций древнего мира. Прак­тически все, находившееся на его территории, считалось государственной собственностью, включая людей. Каждый человек оказывался в роли госу­дарственного раба, вынужден был выполнять любое предписание фараона, отождествлявшего себя с дер­жавой, а, по сути — волю очень ограниченной кучки приближенных к престолу Сына Солнца, бесконт­рольно командовавшим всем и вся. Фактическому утверждению этой системы способствовала крайняя слабость частного сектора, из-за чего почти никто не мог ощутить своей независимости.

Такая специфика во многом обусловлена исключи­тельной концентрацией сил в борьбе со стихией еди­ной вдоль Египта реки — Нила.

Знания методов ирригационного и дворцового строительства, водного режима великой реки, накоп­ленные многовековой практикой, превратились в своеобразное секретное оружие жреческой касты. Это была реальная власть, ибо тайные таблицы позволяли держать в немногих руках все экономические нити огромной страны.

Жрецы, бесспорно, заботились о накоплении аст­рономических и технических фактов, но не слишком стремились к сведению их в общедоступную систему, к облегчению их передачи следующим поколениям. Напротив, формировалась многоступенчатая лесенка посвящений, когда образование достигалось ценой многолетнего некритического заучивания приемов решения сотен частных задач. Рецептурность получен­ных таким путем знаний не позволяла египтянам угнаться даже за не слишком быстрым в те време­на прогрессом. Например, им так никогда и не уда­лось сыграть самостоятельную серьезную роль в сре­диземноморском мореходстве, гораздо позже основ­ных соседей они освоили производство оружейного железа.

Астрономические достижения египтян связаны в первую очередь с созданием календаря, приспособ­ленного к сельскохозяйственным работам. Год делил­ся на 3 сезона (разлив, жатва и засуха), 12 30-днев­ных месяцев с добавлением 5 особых дней в конце года. Ежегодные разливы Нила, который играл, по­жалуй, ^определяющую роль среди других природных явлений, предсказывались по восхождению Сириуса и по прилету ибиса. Составлялись карты небесных созвездий, были выделены планеты.

Можно сказать, что технические (прежде всего _ строительные) достижения египтян выглядят более впечатляющими, чем астрономические. Уже в период Древнего царства, примерно в 28 веке до н. э., они строили такие грандиозные сооружения, как пирами­да Хеопса. В Среднем царстве, на рубеже 2 тыся­челетия до н. э., был изобретен, а впоследствии и серь­езно усовершенствован колесный транспорт. Египтяне использовали водяные часы (клепсидры) и солнечные часы, знали дроби и многие геометрические построе­ния.

После греческого завоевания Египет стал одной из крупнейших стран эллинистического мира, а в на­чале нашей эры — римской провинцией. Александрия на протяжении многих веков удерживала веду­щую роль среди центров античной культуры.

ШУМЕРО-ВАВИЛОНСКИЙ МИР

К концу 4 тысячелетия до н. э. в Месопотамии, неподалеку от Персидского залива, сложилось мощ­ное объединение шумерских городов-государств. В этих плодородных областях уже на протяжении нескольких тысяч лет (с 6 по 4 тыс. до н. э.) развива­лись земледельческие культуры типа Эль-Обейда.

Цивилизация, самостоятельно просуществовав­шая около 25 веков, вплоть до персидского завоевания в 538—539 гг. до н. э., по традиции называется шумеро-аккадской, хотя фактически речь идет о более или менее последовательной смене нескольких эпох — Шумера, Аккада, Вавилона, Ассирии, Хал­дейского царства.

Разумеется, и здесь отмечено изрядное наслоение мифологических картин, однако месопотамская кос­могония, пожалуй, несколько универсальней еги­петской.

Сохранилась поэма «Энума Элиш», которая, ви­димо, подытоживает космогоническую картину шумеро-аккадского периода. Произведение обычно датируют 14 веком до н. э. или даже более поздним временем, а все сохранившиеся фрагменты по языку относятся к 1 тысячелетию до н. э. Самая ранняя из встречавшихся дат — царствование Агума II в 16 веке до н. э., то есть во времена хеттского наше­ствия.

Поэма, написанная на 7 таблицах, начинается так:

Когда вверху не названо небо,

А суша внизу была безымянна,

Апсу первородный, всетворитель,

Праматерь Тиамат, что все породила,

Воды свои воедино мешали.

……………………………………………………………………

Когда из богов никого еще не было,

Ничто не названо, судьбой не отмечено,

Тогда в недрах зародились боги…

Итак, Апсу, олицетворяющий хаос или первичный пресный океан подземных вод, соединяется с Тиамат (первичный соленый океан). Их внук — Ану, бог неба. Созданная ими огромная семья вскоре надоеда­ет Апсу, и тот намерен уничтожить беспокойных потомков.

Но тут вмешивается мудрейший бог Эа*, усыпив­ший Апсу чисто магическим приемом:

Он создал образ, завершил и закончил,

Заклинанье святое совершил премудро,

Повторил громозвучно, отправил в Воды.

Излилась дремота, сном окружила –

Апсу усыпил он сном излиянным.

*В древнейшем шумерском пантеоне Эа выступает как один из главных богов под именем Энки (вода, мудрость и, возможно, земля). Наряду с ним в верховную триаду входят Энлиль (воздух, гроза) и Ану (небо). Часто Энки (Эа) рассматривается как мужская часть единого божества – Земли, конкретно – как земные воды. Вторая ипостась Земли (женское дополнение Энки) известна как Нинхурсаг (богиня плодородия).  

Предав Апсу смерти, Эа возвел над ним ритуаль­ный брачный чертог, где и сочетался с богиней Дамкиной. От этого брака появился героический глава вавилонского пантеона Мардук.

Именно Мардук решился вступить в сражение с Тиамат, мстившей за гибель Апсу. Однако предвари­тельно он выговорил себе особое положение среди богов:

Неизменным да будет все, что создам я!

И никто приказ моих уст не отменит!

После доброго пира боги безропотно согласились вручить Мардуку свои судьбы.

Уничтожение Тиамат — на редкость кровавая картина творения Вселенной. Мардук «разрубил по­полам ее, словно ракушку. Взял половину — покрыл ею небо». На небе он устроил стоянки богам Ану, Энлилю и Эа (у двух последних — Полярная Звезда). Центр неба — планету Неберу (Юпитер) — Мардук отвел себе. В этом смысле аккадская Вселенная « юпитероцентрична »...

Вторая половина бедняги Тиамат послужила мате­риалом для создания земли, ее слюна — атмосферы, облаков и холода.

Правителем этой Вселенной Мардук назначил Эа, а таблицы судеб, отобранные у нового супруга Тиамат, Кингу, вручил богу неба Ану. Из глины и из крови Кингу Мардук сотворил людей, дабы они служили богам, а боги могли вечно отдыхать (модель: люди — рабы божьи!).

Такова вкратце структура главного космогони­ческого мифа шумеро-аккадской цивилизации. Обра­щает на себя внимание отсутствие зооморфных об­разов, которыми так изобилует египетская картина мира.

Любопытным и далеко не полностью понятным фактом является заметно большее внимание шумеров и вавилонян к астрономическим и математическим исследованиям, чем это наблюдалось в Египте, хотя в смысле техники — особенно оросительных сооружений и монументального строительства — египтяне были несколько впереди.

Многое, конечно, объясняется условиями форми­рования месопотамской цивилизации. Шумерам при­шлось иметь дело с многочисленными рукавами дель­ты Евфрата, реки с менее регулярными разливами, чем у Нила. Их ирригационная деятельность носила менее масштабный, но более сложный характер. Заболоченные речные берега были богаты разве что глиной. Пришлось очень рано и активно разви­вать торговлю, искать металлы и изобретать особый строительный материал (кирпич). Необходимость пи­сать на глиняных табличках, а не на удобном папи­русе привела к заметно более простому начерта­нию знаков — без особых рисуночных излишеств. Уровень централизации власти был несколько ниже египетского, а частный сектор играл заметно боль­шую роль. Временами падение династий вызывало даже полный кризис государственной экономики — она целиком попадала в частные руки. Однако под­держание крупных ирригационных систем возвра­щало все на круги своя — государственный сектор снова выходил на первый план, централизация резко возрастала, и царская власть становилась практиче­ски безграничной.

Все это делало месопотамскую цивилизацию более гибкой и подвижной сравнительно с египетской. Подвижности способствовала и острая конкуренция отдельных областей Междуречья, периодически по­рождающая смену лидера. Так Шумер отошел в тень перед Аккадом, Аккад перед Вавилонским царством и т. д.

Однако, в конечном счете, нормировка знаний жре­цами, рецептурность и низкий уровень обобщения бы­ли здесь весьма близки к тому, что мы обсуждали по поводу Египта. Вероятней всего, у месопотамцев так и не возникло идей доказательства и логической полноты.

Еще в раннешумерский период стали строиться многоярусные башни, широко распространившиеся в аккадскую эпоху и известные как зиккураты. Зиккураты и породили знаменитую библейскую притчу о Вавилонской башне*. Эти сооружения, достигаю­щие иногда семи ярусов, с особой башенкой навер­ху — «жилищем бога» — несомненно, выполняли функции храмов, но, по-видимому, на их вершинах жрецы вели систематические наблюдения за небом.

*Кстати, о сооружении вполне реальном – вавилонском храме Мардука (или так называемом «Доме основ Неба и Земли», высота которого, согласно современной реконструкции, достигала 90 метров, и такого же размера была сторона квадратного основания. Этот крупнейший месопотамский зиккурат имел 7 этажей с 15-метровым святилищем Мардука наверху. Основание Вавилонской башни, снесенной еще при Александре Македонском, было обнаружено археологами лишь на рубеже 19 и 20 веков.

Уже в середине 2 тысячелетия до н. э. вавило­няне хорошо определяли время восхода и захода пла­нет*, а в последующее тысячелетие научились рас­считывать лунные и солнечные затмения. Вероятно, именно они открыли так называемый сарос — пери­од повторяемости затмений (18 лет 10 1/3 или 11 1/3 суток), в течение которого происходит 71 затмение (43 — Солнца и 28 — Луны). Вавилонский календарь делился на 12 лунных месяцев по 29,5—30 дней), и к каждому шестому году прибавлялся 13-й месяц.

*Планеты они называли биббу, то есть козлами – подвижными животными среди овец-звезд.

Видимо, вавилоняне первыми попытались четко разбить звездное небо на определенные созвездия. 9 из 12 знаков Зодиака (Козерог, Бык, Стрелец, Рыбы и другие) мы заимствовали непосредственно у них.

Существенной чертой мировоззрения древних месопотамцев было выделение неба как особой идеаль­ной части Вселенной, где как бы в проекте имеется все, наблюдаемое на земле. В той же «Энума Элиш» Мардук, создавая небо, строит там зиккураты, двой­ники тех храмов, которые появятся на земле. На не­бо в форме названий переносятся даже земные об­ласти Аккад, Амурру, Вавилон, Элам. Фактически и вся модель устройства Вселенной, включая систе­му взаимоотношений между богами,— это как бы конституция небесного государства, определяющего некий идеал для государств земных. Благодаря этой особенности астрономия заняла в Вавилонии особое место, и именно там развилась обширная астрология — попытка предсказывать судьбы мира по состо­янию звезд и различным небесным явлениям. В астрологии запечатлелись древнейшие магические ритуалы, однако магическая сила приписывалась уже обожествленным элементам космоса.

Затмения Солнца и Луны считались, разумеется, приметами несчастья. Впрочем, о том же говорили более тонкие явления, например, ореол вокруг Луны и особенно сверкающая в ореоле звезда. Марс (шумер­ский Залбатану) предвещал беду, а Юпитер (мулубаббар, у аккадцев — Неберу) — счастье, Сатурн (Кайману) символизировал справедливость. Сохрани­лось целых 70 таблиц — сборник астрологических примет.

Наряду с гаданием по звездам в Вавилоне разви­лось много других видов гадания, например, по внут­ренностям жертвенных животных, однако именно астрология в такой степени пошла в гору, что стала заметно влиять на государственную политику.

Выделение неба в качестве особой знаковой об­ласти, где в образцовом движении обожествленных светил угадывался какой-то недостижимый идеал, от­крыло дорогу созданию всевозможных идеальных моделей — основных элементов теоретического зна­ния.

Ритмика и стандартность мира звезд относитель­но просто охватывались элементарными числовыми закономерностями, что и привело вавилонян к идеям магии чисел и весьма стимулировало их интерес к математическим исследованиям. Именно у них, бла­годаря развитию астрономических наблюдений, заро­дилась тригонометрия. В геометрии им известна была теорема Пифагора (точнее — ее результат), сохранились таблички, свидетельствующие о началь­ных алгебраических построениях. Вавилонская геог­рафическая карта трактовала Землю как плоскую область, плавающую в океане, который обнесен осо­бой небесной плотиной. На плотину в свою очередь опиралось 7 сводов неба.

Эти достижения оказали огромное влияние на древний мир и впоследствии, преломившись в миро­воззрении греческих натурфилософов, вошли в фун­дамент европейской культуры.

ИНДИЯ

К середине 3 тысячелетия до н. э. в долине Инда сложилась самобытная Хараппская, или, как сей­час чаще говорят, Индская, цивилизация с двумя крупнейшими центрами — Хараппа и Мохенджо-Даро. Археологические данные свидетельствуют о том, что ее уровень был весьма высок — в области ведения сельскохозяйственных работ и металлургии она не уступала своим великим современникам в Египте и Месопотамии, а в некоторых отношениях, скажем, в благоустройстве городов, заметно их пре­восходила — здесь ее достижения можно сравнить только с критскими.

К сожалению, рисуночная морфемо-слоговая письменность Индской цивилизации расшифрована лишь в 1979 году, причем по надписям на печатях и украшениях. Основные же тексты, зафиксирован­ные на таком недолговечном материале, как пальмо­вый лист, по-видимому, навечно утрачены. Из-за это­го мы не знаем важнейших деталей ее устройства и тем более взглядов древнейших индусов на Все­ленную. Непонятен также характер индской рели­гии — впечатление таково, что ее носители не слиш­ком заботились о создании храмов и не придавали особого значения погребениям. Повторяющиеся изоб­ражения людей, животных и деревьев на печатях и в виде терракотовых статуэток позволяют судить о на­личии определенных культов, но пока непонятно, в какой степени сокрыта в них та специфика миро­воззрения, которая так выделяет древнеиндийскую культуру последующих периодов.

Непонятны пока и причины, по которым эта циви­лизация к середине 2 тысячелетия до н. э. пришла в упадок. Возможно, дело в том, что на протяжении нескольких веков заметно ухудшилась экологическая ситуация, резко упала урожайность. По одной из ги­потез, изменилось русло Инда. Как бы там ни было, процесс упадка Хараппской культуры был довершен вторжением с севера так называемых ведических народов — арийцев, которые во второй половине 2 тысячелетия создают на захваченных территориях новую цивилизацию.

Огромный  период  древнеиндийской  истории  до сих пор видится очень туманно. Археологические данные свидетельствуют о том, что более или менее крупные города возникли в ведический период не ра­нее 8 века до н. э., а крупные государства несколь­кими столетиями позже.

Индоарии сформировали очень своеобразную со­циальную структуру, во многом отличную от других древних цивилизаций. Основное отличие заключено в жесткости кастовых рамок. Общество индоариев делилось на 4 варны — брахманов, кшатриев, вай­шьев и шудр. Вне варн стояли, видимо, потомки доарийских аборигенов — так называемые парии или чандалы (более известные в европейской литературе как «каста неприкасаемых»). Деление велось факти­чески по социальным функциям. Так, брахманы были хранителями духовных традиций, руководили обуче­нием и исполнениями религиозных обрядов, кшат­рии — занимались военным делом, как правило, из них набирались чиновники, почти все индийские цари (раджи) — тоже из варны кшатриев. Вайшьи, согласно древним установлениям, отвечали за ското­водство, а вообще же представляли в основном торгово-ремесленное сословие, обязанное заботиться о благосостоянии высших варн. Шудры резко отде­лялись от остальных индоариев и должны были ис­полнять самую тяжелую и грязную работу. Фактиче­ски их широко эксплуатировали в земледелии. И уж совершенно бесправным было положение неприкаса­емых, среди которых встречались не только исполни­тели обрядов кремации и палачи, но представите­ли таких, казалось бы, почтенных профессий, как охотники, кожевники и каретники. Браки между представителями разных варн категорически запре­щались. Общение с низшими или нарушение обря­дов своей варны могло отбросить человека до шудры и даже парии.

Глубокие корни такой социальной стратификации можно усматривать еще на уровне первичного раз­деления труда в общинно-родовую эпоху. Но в конк­ретной индоарийской форме система варн, скорее всего, служила действенным рычагом внеэкономическо­го понуждения. Фактически это был иной вариант социальной регуляции, не связанный с рабовладе­нием в духе цивилизаций Средиземноморья. Скажем, древние греки, впервые столкнувшись с индийским обществом, вообще не обнаружили там рабов.

Видимо, самые ранние схемы социального разде­ления индоарийцев не слишком сильно отличались от того, что индоевропейские племена принесли на бе­рега Средиземного моря, как, впрочем, и от вполне определенных черт кастового общества в Древнем Египте. Есть много указаний на то, что в глубокой древности переход между варнами не был полностью закрыт. Лишь со временем границы стали практи­чески непроницаемы.

Это явление наложило сильнейший отпечаток на всю индийскую философию и религию, в частности, и на космическое мировоззрение. Когда варны были превращены   брахманизмом   и   индуизмом   в   некие божественные уложения, попасть в высшую варну стало  важнейшей   целью   всякого   индуса.   Религия превратила эту цель в сильный стимул праведной жизни. Но поскольку при жизни повысить свой со­циальный уровень человек не мог, развилась особая версия    посмертного    воздаяния    (не    похожая    на «райское блаженство», характерное для ряда других религий). Его идея сводилась к тому, что праведно живущий  в  рамках  своей  варны  не  умирает  пол­ностью — его   душа   воплотится   в   человеке   более высокой варны.  Наоборот, пытающийся разрушить порядок, обречен в иной жизни на прозябание в теле шудры или даже парии. С течением времени эту схе­му пришлось расширить, включая в нее животных, в которых переселяются души самых низких грешни­ков, а также существа сверхчеловеческой природы, которыми могут стать наиболее просветленные духом праведники. Отсюда берут начало идеи ахимсы (не­причинения зла всему живому*) и индивидуального духовного самосовершенствования вплоть до дости­жения  состояния  высшего  блаженства — нирваны.

Ясно, что в такой ситуации высокая социальная активность личности, ее изобретательность в техниче­ской и экономической сферах вряд ли могли служить образцом добродетели.  Познавательная активность, связанная с повседневной практикой, становилась в какой-то степени бессмысленной — ведь все равно, достигнув в иной жизни сверхчеловеческого уровня, можно было увидеть Вселенную так, как это в прин­ципе не дано человеку. Возможно, этим и объясня­ется отсутствие в Древней Индии космических раз­работок в духе древнегреческих натурфилософ­ских школ, а в более широком плане — отсутствие внутренних предпосылок для перехода на уровень технологических цивилизаций.

Однако здесь вряд ли можно ограничиться прос­тыми утверждениями о торможении прогресса, отста­лости и т. п.— мы сталкиваемся с принципиально иным вариантом социальной эволюции, не сходным с хорошо изученными цивилизациями Средиземномор­ского региона и во многом еще не понятным. Вклю­чение человека в систему животного мира, идеи ра­зумного сосуществования разных видов, исключительная терпимость к иным взглядам — это далеко не полный перечень тех достижений индийской культу­ры, которые до сих пор не без труда перевари­ваются европейским научным мировоззрением.

Старейшим памятником, содержащим древнеин­дийскую картину мира, являются 1028 гимнов «Ригведы» и другие ведические тексты. Эти источники от­носят примерно к 1000 году до н. э., когда на полуострове Индостан стали формироваться арийские государства.

Ведическая Вселенная довольно примитивна — плоский круг Земли, над ним небо, по которому движутся планеты, Солнце, Луна и звезды. Небо отделено от Земли воздухом (антаракша). Возник­новение Вселенной связывалось с первичным опло­дотворением или в ином варианте — жертвоприно­шением. Интересно, что в «Гимне о сотворении мира» из «Ригведы» проблема исходного состояния и механизма творения представлена как особая загадка:

Не было тогда не сущего, и не было сущего.

Не было ни пространства воздуха, ни неба над ним.

Что двигалось чредой своей? Где? Под чьей защитой?

Что за вода была — глубокая бездна?

Не было тогда ни смерти, ни бессмертия.

Не было признака дня или ночи.

Нечто одно дышало, воздуха не колебля, по своему закону.

И не было ничего другого, кроме него.

Мрак был вначале сокрыт мраком.

Боги  выглядели  чем-то вторичным  на  этом  фоне:

Потом появились боги, ибо создали боги мир.

Так кто же знает, откуда он появился?

Позднее в связи с развитием брахманизма и инду­изма появилась едва ли не самая фантастическая из религиозных космологии.

Вселенная отождествлялась с «яйцом Брахмы» — верховного божества индуистского пантеона*. Мир разделялся на 21 зону, причем земля занимала 7-ю зону от вершины таким образом, что над ней помеща­лись 6 небес возрастающего великолепия, а под зем­лей — 7 ярусов паталы, под паталой — 7 ярусов нараки, своеобразного индуистского ада.

*В верховной триаде (Тримурти) Брахма играл роль создателя. Вишну – хранителя, Шива – разрушителя.

Лотосоокий, бородатый, восьмирукий и четырехлицый Брахма является в первобытных водах как золотой зародыш (Хираньягарбха), но через год силой мысли расщепляет яйцо, порождая небо, Землю, 5 ос­новных элементов (эфир, воздух, воду, огонь, землю), мысль, богов, звезды, время и многое другое вплоть до людей.

Весьма любопытна хронология Брахмы. По его ка­лендарю сейчас идет 51 год, причем мы живем в 7 манвантару кальпы Ману Вайвасвага, в эпоху Ка­ли-юга.

Расшифровка этой даты связана с представле­нием о цикличности Вселенной.

Жизнь Брахмы длится 100 божественных лет, а год состоит из 360 божественных суток. Сутки в свою очередь — это день и ночь. Так вот, день Брах­мы — кальпа — соответствует периоду, в который он создает и поглощает Вселенную, и длится 4320 млн. обычных лет. В кальпу включается 14 манвантар, каждая из которых соответствует 306 720 тыс. обычным годам, с перерывом между манвантарами примерно по 2 млн. лет*. Каждую манвантару мир как   бы   воссоздается   заново   вместе   с   прародителем рода человеческого — Ману.

*Удивительные совпадения: сутки Брахмы близки к современной оценке времени жизни Вселенной (12-20 млрд. лет), кальпа – время жизни Солнечной системы (4,5 – 5 млн. лет), а манвантара – периоду оборота Солнца вокруг центра Галактики (275 млн. лет).

Манвантара делится на 71 махаюгу (кальпа со­стоит из 1000 махаюг), а махаюга — на 4 юги: Крит, Трег, Дванар, Кали, соответствующих золотому, се­ребряному, медному и, наконец, железному векам. Начало последней эпохи Кали-юга относится к 3102 году до н. э. — году войны в эпосе «Махабхарата». Ее конец ознаменуется крупнейшей катастрофой — мир будет поглощен огнем и водой.

В буддизме, возникшем в Индии в 6 веке до н. э. и иногда воспринимаемом как самая атеистическая из мировых религий, космологическая проблема решена весьма оригинально — акт божественного творения вообще отсутствует. Вселенная считается вечной и бесконечной — прямо введена идея о беско­нечном числе миров, группирующихся в мировые системы (сахалока).

Каждый мир выглядит довольно просто — в цент­ре гигантская гора Меру, вокруг нее 7 горных хреб­тов, разделенных кольцевидными озерами. За ними расположены 4 континента, каждый из которых окру­жен полутысячей островов. Острова омываются миро­вым океаном, который подходит к скалистой стене Чакравала — это уже граница мира.

Довольно ясно, что удивительно ранняя идея о бесконечной множественности миров носит скорее географический, чем космический, характер. Более то­го, для буддизма эти миры — скорее мысленные кон­струкции, как, скажем, и боги. В махаяне (учение «большой колесницы») прямо говорится, что буддакшетры (поля будд) — это миры, созданные умствен­ным усилием.

Бесконечный круговорот Вселенной (сансара) здесь тоже цикличен — каждый цикл соответствует махакальпе, которая может быть пустой (шуньякальпа) или порождать будду (буддакальпа). Именно в буддакальпе повезло жить и нам...

В тибетской разновидности буддизма картина мира, в общем, близка — гора Меру истинно косми­ческой высоты в 4 млн. км, 12 материков в окружа­ющем Меру океане, а граница мира — железный вал окружностью 150 млн. км. 6 небес сансары, обители богов, парят над Землей, а над ними царит мир форм, состоящий из 10^4456448 отделений. Попробуйте записать число с 4456448 нулями! Если на каждый нолик от­вести всего 1 мм, то потребуется лист бумаги около 4,5 км...

Разумеется, вся эта числовая фантастика имела серьезные магические корни, не исключено, что не­которые из них следует искать в Месопотамии.

Хотя древнеиндийская цивилизация достигла впе­чатляющих успехов в построении религиозно-фило­софских систем, собственно астрономические исследо­вания развивались здесь медленно и на рубеже нашей эры испытали сильное влияние со стороны греков. Звездные каталоги, видимо, не составлялись, однако велась активная работа по построению календарей. Еще в ведийскую эпоху действовали 5 вариантов лунно-солнечного календаря с длительностью года от 324 до 378 дней. Благодаря календарным разработ­кам особое внимание астрономов привлекали только зодиакальные созвездия. Дни недели соответствовали семи основным светилам, например, воскресенье — Сурья-вара (день Солнца), понедельник — Чандра-вара (день Луны), вторник — Мангала-вара (день Марса), среда — Будха-вара (день Меркурия), чет­верг — Брихаспати-вара (день Юпитера), пятница — Шукра-вара (день Венеры), суббота — Шани-вара (день Сатурна). В своей геоцентрической модели ин­дийские астрономы именно в таком порядке и рас­полагали светила, считая Солнце и Луну ближай­шими к Земле. Интересно, что к семи перечислен­ным иногда добавлялось еще два объекта — Раху и Кету. Их соответствие до сих пор не установлено — возможно, речь идет о небесных телах вроде ко­мет, но, вероятней всего, Раху и Кету понадобились просто для объяснения затмений как особые темные тела, заслоняющие свет. Миф связывает их с бессмерт­ным демоном Раху, который периодически пытает­ся проглотить светила.

КИТАЙ

Крупные государственные формирования возник­ли в среднем течении Хуанхе сравнительно поздно, примерно между 18 и 14 веками до н. э. В царстве Инь была известна письменность, проводились астрономические наблюдения, появился лунный кален­дарь. Иньцы создали обширный пантеон во главе с Шань-ди (небесным императором).

В конце 2 века до н.э. к власти пришли завоева­тели племен чжоу, по названию которого и обознача­ется огромная эпоха Чжоу. В начале этого периода на территории Китая насчитывалось до 1800 царств, которые в результате многих войн образовали к 221 году до н. э. империю Цинь, сменившуюся через 15 лет знаменитой Ханьской империей.

Развитие китайской цивилизации шло весьма своеобразными путями, подчас мало похожими на те, которые имели место в средиземноморском реги­оне.

Прежде всего, это касалось структуры производи­тельных сил. Даже на самых ранних этапах рабовла­дение сочеталось в Китае с очень четко выражен­ными элементами феодализма. Возможно, это поро­дило особо сильную тенденцию в древнекитайской религии и философии — ориентироваться в первую очередь на проблему гибкого управления огромным государством, основанным на мелких частных хозяйствах.

Древнейший культ предков благодаря конфуци­анству* был возведен в ранг государственной религии и продержался около 24 веков, необычайно способствуя консервации патриархально-деспотиче­ских отношений. Кроме того, сильная централизован­ная власть стала фактически теократичной — импе­ратор Поднебесной считался своего рода верховным жрецом в силу особых отношений с Небом, самым первым и великим своим предком. Только он мог не­посредственно обращаться с несколько абстрактным главой пантеона чжоуской эпохи Тянь (Небо) и приносить ему жертвы. При такой ранней и очень сильной социально-этической ориентации духовной жизни не удивителен довольно скромный объем до­шедшего до наших дней древнекитайского космоло­гического мифотворчества.

*Эта религиозно-философская система связана с именем Кун-Цзы (551-479 до н.э.). Она замечательна своей предельной прагматичностью и, пожалуй, в определенном плане выглядит еще более атеистической, чем буддизм. Кун-Цзы (Конфуций по латинской традиции) и его последователи разработали своеобразную совокупность правил поведения личности, основанную на глубоком почитании предков и некоторых обрядах и направленную на сохранение традиций, а, по сути, - на безусловное подчинение существующим государственным уложениям. Образцом для них служила патриархально-родовая семья с жестким подчинением младших старшим. Фактически конфуцианский бог – это император со своей мощной чиновничьей машиной, если угодно, феодально-абсолютистская формация. Конфуцианство не знало чего-либо типа особой жреческой касты, все общественные обряды исполнялись чиновниками. Соответствующая система воспитания, образования и службы не давала ни малейшего шанса человеку, отступившему от принципов обожествленного учителя. Из-за этого государственный аппарат получил практически безграничные возможности в управлении духовной жизнью. Уникальный для всей мировой истории уровень «склейки» духовной жизни и государственных интересов породил особую линию социальной эволюции, во многом отличную от путей иных цивилизаций нашей планеты.      

Вот как выглядит творение мира (кайпи) в мифе, связанном с Пань-гу.

Первоначально был хаос (хунь-дунь), подобный содержимому куриного яйца. Среди хаоса зародился Пань-гу. Там он и рос во сне целых 18 тыс. лет. А, проснувшись, обнаружил вокруг непроницаемый мрак и сокрушил его могучим ударом волшебного топора. Хунь-дунь с грохотом распался на светлое и легкое (Небо) и темное и тяжелое (Землю). Столь­ко же времени потребовалось на их дальнейший рост — Небо, Земля и Пань-гу увеличивались со скоростью один чжан (около 3 метров) в день. Нако­нец Земля отделилась от Неба на 90 тыс. ли (примерно 36 тыс. км).

Смерть Пань-гу породила небесные и земные явле­ния. Дыхание превратилось в ветер и облака, голос — в гром, глаза — в Солнце и Луну, кровь — в реки, волосы и борода — в созвездия, волосы на теле — в деревья, паразиты на теле — в людей и т. д.

Характерное для древнего мира сопоставление космоса с человеческим телом похоже на шумеро-аккадскую картину (Мардук и Тиамат).

Любопытны древнекитайские мифы о существова­нии 10 солнц, каждое из которых появлялось в свой день. Однажды солнца по недоразумению взошли од­новременно и, создав сильнейшую засуху, могли сжечь мир, но 9 из них сбил великий стрелок И. Воз­можно, здесь отпечатался эволюционный момент в понимании небесных тел — отождествление Солнца, наблюдаемого в разные дни недели, десятидневной в древнекитайском календаре.

Активно велись в послеиньском Китае астроно­мические наблюдения. Например, уже в 4 веке до н. э. Ши Шэнь составил каталог 807 звезд, обозначив 122 созвездия и выделив 28 знаков Зодиака. В отли­чие от других ранних цивилизаций занятия астроно­мией не были здесь тесно связаны с религиозным культом, и занимались ею скорее профессиональные астрономы, чем жрецы. С одной стороны, это, бесспор­но, оказывало положительное влияние, предоставляя наблюдателям известную свободу, но впоследствии разрыв между сугубо практически ориентированной астрономией и религиозно-философскими системами привел к значительному торможению в развитии картины мира. Конфуцианство, восторжествовавшее на рубеже 2—1 вв. до н. э., во времена полуве­кового правления императора У Ди, и весьма преус­певшее с тех пор в сверхидеологизации всех сторон жизни, попросту никогда не интересовалось строе­нием космоса и не предлагало необходимого соци­ального заказа на оформление огромной совокуп­ности разрозненных астрономических данных в нечто цельное.

Считалось, что небо управляет миром вполне разумно, и не дело людей пытаться проникнуть в его законы — достаточно того, что эти законы чудесно умопостигает прямой потомок неба, император. Такая политика крайне не способствовала развитию иссле­довательских интересов и, несмотря на блестящие достижения древнекитайских астрономов и натур­философов, привела в дальнейшем к заметному сокращению вкладов в общечеловеческий процесс постижения Вселенной.

ГРЕЦИЯ

Колыбель европейской культуры Древняя Гре­ция — явление многообразное в пространстве и во времени.

Первый расцвет государственности на берегах Эгейского моря связан с еще во многом загадочной Критской цивилизацией. Эта мощная держава, возникшая в самом начале 3 тысячелетия до н. э. и конт­ролировавшая некогда всю восточную часть Среди­земноморья, процветала около 15 веков, пока не по­лучила смертельный удар в результате извержения вулкана Санторин на острове Фера (1470 год до н. э.). Попытки восстановить положение в течение следую­щего столетия не принесли успеха — наряду с разру­шением культурных центров и резким падением плодородия земель тут сыграло роль и вторжение ахейцев с материковой Греции.

Вряд ли вызывает сомнение значительное влияние Крита на кикландскую и эллинскую культуры (то есть города на многочисленных островах Эгейско­го моря и на материке, соответственно). Однако очень многие моменты этого влияния трудно оценить. Пока еще не расшифровано так называемое критское ли­нейное письмо А, и это сильно ограничивает наши представления об интеллектуальной сфере древних критян, в которой, возможно, и таится определен­ная специфика последующего развития эллинского мировоззрения.

Достоверно мы можем судить только об обилии зооморфных образов, встречающихся в Кносском дворце и в других центрах критской цивилизации. Можно догадываться о теократической системе прав­ления — собственно изображений царя в обильной живописи критян, видимо, нет, откуда исследователи делают вывод об обожествлении его личности (вплоть до табу на портрет) и о его верховной жреческой функции. В этом плане религиозно-познавательная ситуация на Крите должна в какой-то степени напо­минать египетскую или китайскую. С другой стороны, бесспорно иное отношение к морю — оно играло опре­деляющую роль в экономической жизни острова и обеспечивало известную безопасность, что превосход­но отражено в удивительно жизнерадостном искусст­ве критян и в отсутствии оборонительных сооруже­ний в их городах.

Достоверно и критское влияние на ахейцев, создав­ших в середине 2 тысячелетия до н. э. крупное госу­дарство в Пелопоннесе с центром Микены. Оно сказы­валось в оружии, живописи и письменности (в Мике­нах было создано аналогичное критскому и. уже рас­шифрованное линейное слоговое письмо Б).

Однако общие представления о крито-микенском периоде все еще недостаточно глубоки — фактически положение с оценкой самого древнего мировоззрения греков напоминает то, которое создалось вокруг инд­ской цивилизации.

Так называемое дорийское нашествие фракийских и северобалканских племен на рубеже 13—12 вв. до н. э. ликвидировало многие следы великих культур. На территорию Греции приходит железный век. Исче­зают основные традиции в строительстве и живописи, общекультурный упадок доходит даже до утраты письменности — она возрождается лишь к 9—8 вв. до н. э. на совсем иной, алфавитной основе, заимство­ванной у финикийцев. Примерно к этому же периоду относятся и первые явные данные об эллинском ми­ровоззрении. Они получены из поэм Гомера и Гесиода, где фигурирует крайне обширный и сугубо антропо­морфный пантеон. Однако особого внимания собст­венно космологическим проблемам там не уделя­лось. Кое-какие сведения можно получить, исполь­зуя достаточно общепринятые олицетворения богов с определенными природными явлениями.

Так, согласно Гесиодовской «Теогонии», первона­чальный Хаос породил Гею (Земля), Тартара (подзем­ное царство) и Эроса. Гея непорочно зачала Урана (Звездное небо), который впоследствии, сочетавшись с ней, стал отцом Крона. Позже возникло новое по­коление богов, среди которых выделился уроженец Крита Зевс. Зевс вступил в борьбу с Кроном, по­жирателем своих детей, и победил. В результате Зевс возглавил олимпийский пантеон, отдав в распоряже­ние своим братьям Посейдону — море, а Гадесу (Аиду) — подземное царство.

Более развитая картина встречается в 6 веке до н. э. у орфиков, религиозно-философской секты, на­званной по имени легендарного фракийского певца Орфея, сына музы Каллиопы, покровительницы науки и эпической поэзии. Первичным у них считалось Время (иногда Хаос или Эфир), где в некоем мировом яйце зародился двуполый Фанет. Осколки скорлупы этого яйца образовали небо и землю. Фанет был по­глощен Зевсом (точнее, растворен в его образе), а от Зевса и Персефоны родился Загрей-Дионис. Наслед­ник погиб, растерзанный титанами, и в отместку за это Зевс поразил титанов молнией, а из их пепла создал людей, которые с тех пор и соединяют в себе светлое начало Загрея-Диониса и злое начало титанов. В целом учение орфиков имеет четкую эти­ческую ориентацию. Они проповедовали аскетизм и верили в перевоплощение душ.

Ранние религиозно-космогонические представле­ния греков крайне фрагментарны, и даже не всегда легко понять, как они описывали структуру Все­ленной,

Совсем иная ситуация возникает в середине 1 ты­сячелетия до нашей эры, когда исключительная гиб­кость и активность греческой полисной структуры приводит к подлинному перевороту в духовной жиз­ни.   Очень  интенсивное   развитие   частной   морской торговли при отсутствии  крупных  ирригационных проблем не требует здесь государственной сверхцент­рализации. Небольшие и активные в экономическом отношении полисы, где царит дух свободного пред­принимательства, нуждаются в древних религиозных установках  лишь   в   плане  социального   единения. В остальном же требуются довольно точные знания об окружающем мире, способные принести пользу в мореходстве, торговле, строительстве, военном деле. Культ сильной личности заметно падает — поклоне­ние живому правителю расценивается   как проявле­ние   рабских   наклонностей.   Соответственно   растет авторитет обоснованных идей, свободной критики — нечто противоположное авторитарности египетского или вавилонского образца. Ведется жесткая борьба с любыми попытками узурпировать власть, создать под сколь угодно благовидным предлогом режим личной диктатуры — тиранию. Вероятно, в результате этого длительного и трудного процесса впервые возникает представление о каком-то коллективном разуме в об­разе вселенского ума (или Логоса), который не отож­дествляется с конкретной личностью, стоит неизме­римо выше того или иного антропоморфного бога*.

*Описанные явления характерны для многих, но не для всех областей Греции. Например, в Спарте жесточайший режим государственной регламентации превратил страну некогда про­цветающего искусства в лагерь-казарму. Пренебрежение внеш­ними связями и естественным развитием экономики начисто ликвидировало здесь прогрессивные познавательные тенденции. При всем том на протяжении многих веков Спарта представ­ляла величайший источник военной опасности и своеобразный центр по подрыву демократий афинского типа. Возможно, противостояние этих демократий со Спартой и предопределило по­следующее крушение полисной системы под натиском македон­ской династии.

Рождаются первые натурфилософские школы, досто­янием греков становятся многовековые достижения египетской и шумеро-вавилонской цивилизаций, ин­тенсивно развиваются их собственные наблюдения ок­ружающего мира, попытки проникнуть в механизм явлений.

Первым греческим астрономом по традиции счи­тают одного из семи древних мудрецов Фалеса (625—547 гг. до н. э.) из ионийского города Милета. Он предсказал солнечное затмение 585 года, то есть наверняка имел доступ к обширным астрономиче­ским данным, собранным задолго до него. Фалес, кро­ме всего прочего, удачливый купец и политик, написал несколько не дошедших до нас книг, где затрагива­лись теоретические и практические вопросы вплоть до правил мореходства. Он определил размер Солнца (1/720 часть эклиптики) и Луны (1/720 часть лунного пути). Ему же приписывается введение 365-дневного календаря.

Фалес стал родоначальником греческой натурфи­лософии. Видимо, он первым задумался о естествен­ной основе мироздания и высказал гипотезу, что наи­более фундаментальным элементом должна быть во­да. Разумеется, эта идея выглядит наивно, тем более что примерно тогда же развились другие столь же недоказуемые концепции о первичности огня, воз­духа или эфира. Но главное здесь — в попытке отор­ваться от волюнтаризма богов, объяснить наблюдае­мые явления чем-то естественным в системе челове­ческой практики. Это был первый, робкий еще, но ре­волюционный по сути шаг за рамки чисто религи­озного мышления*.

* Строго говоря, шаг за рамки раннего религиозного мыш­ления, попытка заместить тотемных по происхождению мест­ных богов чем-то более общим и абстрактным. Социальная подоплека этого шага — в стремлении вознести Закон, прием­лемый для большинства полноправных граждан полиса, над личностью правителя, над якобы божественной сутью личной власти.

Вообще это время — 6 век до н. э. — один из вели­чайших периодов брожения умов во всех цивили­зациях.

Наступает железный век, перевооружается техносфера. Преобразуются социальные структуры — внешние и внутренние факторы взрывают гигант­ские империи. Великие персидские завоевания наносят непоправимый удар по дряхлеющим Египту и Вавилону. В Греции укрепляется система полис­ной демократии, необычайно способствующая сво­бодному развитию торговли, ремесел и открывающая дорогу новому в социальном плане способу пости­гать окружающий мир — широкой дискуссии.

Это нечто неизвестное древним колоссам на побе­режье Нила и в Месопотамии, где знание строго нор­мировано власть предержащими, и ничто, противо­речащее взглядам очередной династии, не подлежит обсуждению. Рождаются идеи доказательства — ибо кто-то может оспорить выводы, и логической чистоты — ибо кто-то может громогласно уличить в ошибке. Рождается новый неизмеримо более прогрес­сивный, гибкий и жизнестойкий механизм передачи социальной наследственности.

Время великого и повсеместного брожения умов... В Индии появляются Гаутама Будда и Вардхамана Махавира (основатель джайнизма), в Китае — Кун Цзы (Конфуций) и Лао Цзы, в Персии — Спитамид Заратуштра.

Их учения развиваются главным образом в этико-социальном плане и кладут начало своеобразной фи­лософской ориентации религии. Как правило, они тре­буют, чтобы боги не занимались мелочной повседнев­ной опекой, а осуществляли власть через всеоб­щий закон. Безграничный деспотический тоталита­ризм уже тогда изживал себя в крушении двух великих империй, и образцом — социоморфным об­разцом — для разумной картины мира становилось государство с достаточно развитой законностью, государство лояльных подданных или равноправных граждан, но не государственных рабов.

В этом процессе очень существенна первая и общая в какой-то степени для разных цивилизаций попытка абстрагировать божество, заместить его сугубо антро­поморфный образ чем-то более универсальным — Природой, Всеобщим Законом, Вселенским Разумом и т. п. Скажем, буддизм откровенно отказывал богам в роли творцов Вселенной. Боги сохранялись, но либо как продукты человеческого разума, либо просто как существа, стоящие на более высокой ступени развития, чем обычные люди. Однако человек в буддизме становится центральной фигурой миро­здания — это человек трансформирующийся, способ­ный, следуя канону правильной жизни, достичь более высокого уровня в иерархии живых существ.

Переосмысление религиозных основ затронуло, разумеется, и Древнюю Грецию. В первую очередь это связано с именем Пифагора (570—500 годы до н. э.).

Пифагор — одна из титанических фигур европей­ской и мировой истории. Мудрейшим из эллинов назвал Пифагора уже историк 5 века до н. э. Геродот.

Есть данные, что в детстве он воспитывался у ва­вилонских жрецов, и все источники сходятся в том, что его образование многим обязано Египту и Вави­лонии. Менее правдоподобна, хотя и не исключена, версия о его личных контактах с Заратуштрой. Во всяком случае, идеи борьбы противоположностей и культа огнепоклонников, свойственные персидской философии, сыграли свою роль. Вавилонское образо­вание с явным упором на математику и астрономию наиболее сильно сказалось на последующей деятель­ности Пифагора — именно он положил начало идеям всеобщей математизации знания. Пифагор объявил число первоосновой всего сущего. Числа — арифметико-геометрические соотношения — пифагорейцы представляли себе как организующее начало Вселен­ной.

Число и геометрическая пропорция составляют истинную сущность вещей и явлений, как бы запеча­танную под грубой телесной оболочкой. Познать лю­бую вещь — значит выявить ее пропорции, не только собственные, но и по отношению к другим вещам. Сами же числа рассматривались как элементы проекта, по которому устроена природа, как умопо­стигаемые божественные откровения. Человек же, способный свободно разбираться в математике и тем более выявлять новые, ранее неизвестные соотноше­ния, в значительной степени уподоблялся богу.

В этом плане сам Пифагор добился многого. Вероятно, он первый показал, как следует доказывать геометрические теоремы. Он построил изрядную часть планиметрии — теории плоских фигур, разработал идеи о подобии геометрических объектов, правила построения ряда многоугольников и многогранни­ков... И не удивительно, что замечательные мате­матические достижения Пифагора в сочетании с его этико-социальными идеями позволили его ученикам не просто считать его непререкаемым авторитетом, но и обожествлять.

Исходя из особой роли числа, Пифагор и его по­следователи разработали оригинальную систему строения космоса. Кстати, само слово «космос» озна­чало у них «красоту», «целесообразность», нечто про­тивоположное хаосу.

В этом все дело! Пифагор заметил прямую ана­логию между математической упорядоченностью на­ших представлений о природе и той высшей целесо­образностью, которая должна быть свойственна бо­жественной воле. Пифагорейский Космос — олицет­ворение красоты, красота же тождественна целесо­образности. Немалую роль для обоснования этой идеи играли вполне наглядные эстетические ар­гументы — архитектурные и скульптурные пропор­ции, музыкальная гармония.

Сверхидея Пифагора заключалась в том, что за всеми наблюдаемыми явлениями стоят более или ме­нее явные идеалы, которые можно выразить только на языке математики. По-видимому, это была про­роческая догадка о роли математики и достаточно четкое указание на необходимость математизации знаний. Числовые соотношения и геометрические про­порции были опрокинуты на космологию, этику и практически на все другие области знания.

Рождение пифагорейской Вселенной следовало простой схеме: из чисел 1 и 2 появились точки, потом линии, плоские фигуры, объемные фигуры, матери­альные тела вместе с составляющими их элементами (огнем, воздухом, водой и землей). Материальные тела образовали чувственно воспринимаемый мир, где находится шарообразная Земля, а Солнце, Луна и планеты как носители тепла представляли богов.

Так и возникает необычайно красивая картина пифагорейской Вселенной*. В центре расположен мировой огонь — Гестия (или «огненный очаг», или «страж Зевса»). Вокруг Гестии вращается Земля — одна из планет, причем полный оборот она совершает за одни сутки. Вообще же вокруг огня вращается 10 небесных сфер, соответствующих десяти светилам. Гестия закрыта от наших взглядов особой плане­той Противоземлей, а за орбитой Земли последова­тельно расположены Луна, Солнце, 5 планет, звезды. Каждое светило издает определенный гармонический звук. Отсюда и возник прошедший сквозь 25 столе­тий поэтический символ «гармония небесных сфер».

*Конкретная ее разработка принадлежит, по-видимому, ученику Пифагора Филолаю.

Почему именно 10? Потому, что десятка совершен­на и содержит все иные числа.

О трудностях того времени в восприятии неба го­ворит хотя бы такое открытие, приписываемое Пифа­гору,— он первым отождествил Геспер и Фосфор, то есть утреннюю и вечернюю Венеру!

Пифагорейская модель — отнюдь не единствен­ный вариант строения Вселенной, с которого старто­вала греческая натурфилософия. Эффектную кар­тину создал, например, ученик Фалеса Анаксимандр (610—546 гг. до н. э.), автор идеи об особой первоматерии апейроне. Анаксимандр первым вы­рвался из заколдованного круга бесконечных споров о четырех стихиях. Его апейрон сам по себе не обла­дает определенными качествами, но способен выде­лять из себя противоположности — светлое и темное, теплое и холодное и т. п. Обособленная совокупность этих элементарных свойств порождает наблюдаемые вещи, в частности, любую из четырех стихий. Таким образом, апейрон как бы заключает в себе принцип возникновения и гибели вещей в непрерывно меня­ющемся мире.

Вселенная Анаксимандра появляется из своеобраз­ного зародыша — влажного и холодного ядра, окру­женного огненной оболочкой. Ядро высыхает, а пары раздувают оболочку, которая лопается, распадаясь на «колеса» (особые материальные огненные кольца), и в центре образуется цилиндрическая Земля. По представлению Анаксимандра, это сплющенный ци­линдр с высотой, составляющей треть диаметра основания. Светила рассматривались очень ориги­нально — как отверстия в темных воздушных труб­ках, окружающих огненные кольца, вращающиеся вокруг Земли. Размеры такой Вселенной были весь­ма скромны. Ближе всего располагались звезды _ на расстоянии 9 радиусов основания земного цилиндра. В 2 раза дальше находилась Луна и в 3 раза даль­ше — Солнце. Космология Анаксимандра циклична — периодически мир должен был поглощаться апейроном.

В этой картине хорошо видна еще одна труд­ность, не до конца преодоленная древними,— из­вестная слитность географических и космологических представлений. Цилиндрическая модель Земли взята вовсе «не с потолка» — она основана на огромном арсенале наблюдений, согласно которым греческая ойкумена того времени гораздо сильней (примерно в 3 раза!) вытянута с запада на восток, чем с севера на юг...

Многие замыслы пифагорейской школы нашли блестящее выражение в философской концепции Пла­тона (427—347 гг. до н. э.). Видимо, он впервые дает более или менее четкую картину особого теорети­ческого знания, имеющего дело с идеальными математизированными моделями.

За всякой наблюдаемой вещью, согласно Платону, стоит некая идея (эйдос) — как бы проект вещи, со­зданный универсальным божественным разумом, и потому доступный сколь угодно точному теорети­ческому анализу. Реальные, чувственно наблюдаемые вещи постигаются лишь приближенно сквозь призму идеальных моделей. Атомы и молекулы Платона — треугольники и правильные многогранники — представляют собой одну из самых ранних и глубо­ких попыток объяснить свойства и взаимопревраще­ния четырех основных стихий. Его Космос создан неким Демиургом (творческой силой) как идея и пред­ставляет собой живое существо, наделенное душой и умом. В акте творения создается и Время в образе абсолютной сферы, в центре которой заключена душа.

Выделение особой области теоретического знания и разработка логических правил вывода заключе­ний — пожалуй, главное достижение нескольких сто­летий развития греческой натурфилософии. Здесь удалось не только преодолеть многообразное насле­дие магического типа мышления, но и заложить крае­угольные камни будущей науки, точнее, тех методов, которые позволили найти естественнонаучный под­ход к проблеме строения Вселенной.

Для самой астрономии античного периода важней­шую роль сыграло построение геоцентрической мо­дели. Исходное ее положение в том, что наблю­даемое движение небесных тел обусловлено равно­мерным вращением многих концентрических сфер с центром на Земле, но с разной ориентацией осей. Оно было, по-видимому, сформулировано Евдоксом Книдским (400—347 гг. до н. э.) и значительно развито уче­ником Платона Аристотелем (384—322 гг. до н. э.).

56 прозрачных сфер в Аристотелевой Вселенной образуют 9 небес — 7 из них принадлежат Луне, Меркурию, Венере, Солнцу, Марсу, Юпитеру, Сатур­ну, 8 небо — сфере неподвижных звезд и, наконец, 9 небо отводится некоему духу, понимаемому как кос­мический перводвигатель и обеспечивающему движе­ние всего гигантского механизма. В подлунном мире, то есть между Землей и Лунным небом, последо­вательно доминируют низшие элементы (земля, вода, воздух, огонь), а остальные области состоят из со­вершенного элемента — эфира.

Сфера, в соответствии с философскими воззре­ниями античности, считалась наиболее подходящей идеальной фигурой для небесных движений. Этот же образ был положен Аристотелем в основу представ­лений о форме Земли и небесных тел. Впоследствии Эратосфену из Кирены (234—196 гг. до н. э.) уда­лось очень точно измерить длину земного меридиана. Конкретно он измерял тень гномона* в Сиене (нынеш­нем Ассуане), когда в Александрии тень полностью исчезала. Расстояние между этими городами было из­вестно (5 тыс. египетских стадиев), и, оценив угол между солнечным лучом и гномоном в 1/50 часть окружности (360°/50), Эратосфен нашел длину меридиана — 252 000 стадиев, или 39 690 км (современные данные: 40007 км!).

*Гномон – один из древнейших приборов, вертикальный стержень, укрепленный на горизонтальной площадке и отбрасывающий на нее тень. По длине и направлению тени фиксировались высота и азимут Солнца, и в этом плане в древности гномон использовался не только для разметки светлого времени суток (как солнечные часы), но и в качестве астрономического и геодезического инструмента. Гномон был известен в Египте и Месопотамии еще во 2 тыс. до н.э., использовали его и в других регионах планеты.

Велики достижения греческой наблюдательной астрономии. Во второй половине 5 века до н. э. Метон открывает 19-летний лунно-солнечный цикл (метонов цикл), соответствующий 235 месяцам (125 30-днев­ных и 110 29-дневных). На основании этого цикла длительность солнечного года была определена в 365 — суток, то есть всего на полчаса отличалась от точного значения.

Во 2 веке до н. э. Гиппарх Никейский (190— 125 гг. до н. э.), вероятно, первый вполне профессиональный астроном античности, составил весьма точные таблицы солнечных затмений, разработал теорию движения Солнца и Луны. Незадолго до смер­ти он завершил составление лучшего каталога своего времени, включающего 850 звезд, разделенных по блеску на 6 классов. Гиппарх вел также обширные исследования по хронологии и географии — ему при­писывают идею задания координат небесных тел широтой и долготой. Наиболее известно его блестящее по точности измерение расстояния до Луны — 30 ди­аметров Земли, что с учетом диаметра, определенного Эратосфеном (12800 км), дает удивительную вели­чину — 384 000 км, всего на 395 км меньше современ­ного среднего значения этого расстояния. Гиппархов цикл (304 года с 3760 месяцами) давал для продолжительности года 365 75/304 суток, то есть отличие от точного значения не превышало 5 минут.

Истинным венцом античной картины мира стал труд Птолемея «Великое математическое построение астрономии в 13 книгах» («Альмагест» по традиции арабского перевода), написанный во 2 веке н. э.

Птолемей, основываясь на идеях александрийско­го математика Апполония Пергского (3 век до н. э.) и Гиппарха, заменил сферы системой окружностей — эпициклов. Некий центр, связанный с каждой плане­той, должен двигаться вокруг Земли по началь­ному эпициклу — деференту. Вокруг этого центра по определенному эпициклу вращалась планета. Иногда приходилось вводить два или три эпицикла — ровно столько, сколько необходимо было точного опи­сания движения. В общем, дело сводилось к подбору достаточно сложной комбинации круговых движе­ний, которыми можно было бы описать результаты длительных наблюдений. Огромная работа, проде­ланная Птолемеем, позволяла довольно точно пред­сказывать положение светил, и хотя он сам считал геоцентрическую картину лишь одной из возможно­стей (однако наиболее простой!), именно его труд по­ложил начало безраздельному многовековому царствованию этой картины.

Немалую роль сыграла тут и многогранность до­стижений автора. Птолемей создал «Руководство по географии в 8 книгах», охватив весь известный грекам мир — от Скандинавии до Египта, от Атлантики до азиатского побережья Тихого океана. Важную роль для датировки событий (в частности, астроно­мических) сыграл его «Хронологический канон ца­рей», а в своей «Оптике» Птолемей подытожил ан­тичные исследования зеркал. Даже в области астро­логии, к которой он обратился в конце жизни, его «Тетрабиблос» («Четырехкнижие») стал энциклопе­дией для следующих поколений*.

* В 1978 году американский астроном Роберт Ньютон опуб­ликовал книгу «Преступление Клавдия Птолемея», где на основе тщательного поглавного анализа «Альмагеста» показано, что многие наблюдательные результаты, использованные Птолемеем, попросту поддельны, а некоторые математические выкладки грубо ошибочны. Обвинение выглядит очень веско, особенно с учетом того, что в астрономии даже самые древние наблюдения играют отнюдь не только историческую роль — они используются для долговременных прогнозов, и даже небольшая их фальсификация приводит к неприятным для науки последствиям. История науки не вынесла по этому поводу окончательного заключения — все-таки речь идет о событиях почти 20-вековой давности. Мы достаточно мало знаем о жизни самого Птолемея, чтобы как-то оценить цель, с которой он стал бы намеренно искажать достиже­ния своих предшественников. Важно и то, что Клавдий Пто­лемей вряд ли может рассматриваться как узкий специалист в области астрономии, скорее он — истинный энциклопедист в духе эпохи позднего эллинизма.

«Альмагест» оказал огромное влияние не только на ход будущих астрономических исследований, но и на мировоззрение в целом. Геоцентризм слился с религиозной идеологией христианства и на долгие века определил каноническое видение Вселенной.

МОДЕЛЬ ПТОЛЕМЕЯ

Античность знала и альтернативные модели. Так, Гераклид Понтийский объяснял переменный блеск Меркурия и Венеры тем, что эти планеты вращают­ся вокруг Солнца.

Казалось бы, от пифагорейской картины с цент­ральным огнем до гелиоцентрической модели один шаг. Тем более что шаг этот и был сделан уже в пер­вой половине 3 века до н. э. Аристархом Самосским. В своем труде «О размерах и расстояниях Солн­ца и Луны» Аристарх поместил Солнце в центр Все­ленной, а планеты должны были двигаться вокруг Солнца по идеальным окружностям, и вся эта прево­сходная конструкция заключалась в сферу неподвиж­ных звезд.

Разумеется, такая картина была весьма непривыч­на для своего времени, и в немалой степени из-за нее Аристарх подвергся гонениям в родных Афинах.

Однако серьезные критики Аристарха (а среди них был и Гиппарх) атаковали его модель не столько с общих мировоззренческих позиций, сколько по кон­кретным несоответствиям. Главным из них было то, что, если Земля равномерно вращается по окруж­ности, времена года должны иметь строго одинаковую продолжительность, чего, разумеется, нет. Играли роль и некоторые неточности в аристарховых наблю­дениях.

Главная беда, из-за чего правильная точка зрения на Солнечную систему законсервировалась на целых 18 столетий, крылась в ином. Модель Аристарха (как впоследствии и модель Коперника без учета ее развития Кеплером) была недостаточно революцион­на. Гелиоцентрическая модель с идеально круговыми орбитами не выдерживала конкуренции с аристотелевой и тем более птолемеевской картинами. А для введения эллиптических орбит нужно было слишком многое, пожалуй, новый стиль мышления...

Аристарху противостояла мощная система пред­ставлений, где Земля считалась естественным цент­ром хотя бы потому, что на нее падали все тела, даже «звезды» (метеориты). Отдельная модель, оторванная от развитой системы — цельного и, казалось бы, оче­видно подтверждаемого мировоззрения,— была обре­чена. Человек античности еще не мог взглянуть на свой город, как на одно из тысяч поселений, на свою стра­ну, как на одну из многих территорий, и тем более на свою планету, как на захолустный шарик, вращаю­щийся вокруг ничем не примечательной звезды.

В аналогичную изоляцию попадали и многие дру­гие важные идеи. Так Анаксагор (500—428) из Клазомен, первый атомист античности, выдвинул гипоте­зу о естественной природе небесных тел. Солнце и звезды представлялись ему огромными раскален­ными камнями, а Луна — холодным камнем, кото­рый способен светить только отраженным светом. Его последователь в атомистике Демокрит (470— 380), один из величайших мыслителей античности, дошел даже до представления о естественном воз­никновении жизни и, что самое любопытное, до схемы, в которой человек вовсе не занимает высшее мес­то в иерархии живых существ*.

*Конечно, идея напоминала модель с самозарождением мелких организмов из неорганики или примитивной органики. Но она колоссально опередила свое время и была переосмыслена теорией эволюции только в 20 веке.

К сожалению, все эти изумительные рывки мыс­ли так и не сложились в систему науки, харак­терную для более поздних времен. Иным было отно­шение к эксперименту и практической деятельности вообще, а логической стройности и красоте дискус­сий придавали едва ли не большее значение, чем со­ответствию с наблюдаемыми явлениями. Новый прог­рессивный тип социальных структур основывался на старых методах производства. Мускульная энергети­ка не сменилась чем-то более эффективным, и это тормозило развитие техносферы. Возможно, здесь и кроется основная причина того, что демократические полисы не сумели решить проблему создания более крупных и по-прежнему мобильных социальных ор­ганизмов, способных противостоять деспотиям вос­точного образца.

БИБЛЕЙСКАЯ  ВСЕЛЕННАЯ

Древнееврейские племена пришли на территорию Палестины в 13 веке до н. э., а на протяжении двух последующих столетий здесь сложилось Израильско-Иудейское государство. В 928 году до н. э., после смерти царя Соломона, оно распалось на две части — северную (Израильское царство) и южную (Иудейское царство). Первое из них пало под ударами Ассирии в конце 8 века до н. э., а второе было завоевано армией Навузарадана, полководца вавилонского царя На­вуходоносора II, около 586 года до н. э. Значительная часть населения была выведена в плен. Примерно через полвека Вавилон захватывают персы, которые и распоряжаются на палестинской земле вплоть до походов Александра Македонского. После 332 года до н. э. древние евреи последовательно попадают под власть греков, египетской династии Птолемеев и си­рийской династии Селевкидов, и лишь в середине 2 века до н. э. на небольшой исторический промежуток — около 80 лет — здесь возникает самостоя­тельное Хасмонейское царство. С 63 года до н. э. устанавливается римский протекторат, а с начала нашей эры эта территория превращается в римскую провинцию Иудею и окончательно теряет самостоя­тельность.

Краткая справка о датах и событиях позволяет в некоторой степени оценить трудности в развитии израильско-иудейской цивилизации. Начиная с при­хода на территорию Палестины и филистимлянских войн (12 век до н. э.) и до завоевания арабами в 640 году — почти непрерывная цепочка войн, распадов и вторжений. С 6 века до н. э. достаточно долгих перио­дов стабильности здесь вообще не было.

В такой исторической ситуации сложилась ярко выраженная монотеистическая религия с немалым числом весьма древних и жестко закрепленных тра­диций и предписаний. Возможно, именно это и давало единственный шанс выжить в условиях многовеко­вой оккупации, сохранив более или менее выражен­ное национальное самосознание*.

*Стоит иметь в виду, что иудаизм выпадает, строго говоря, из ряда так называемых национальных религий, и соответственно следует понимать его кажущуюся резкую замкнутость, нетерпимость к иным богам, иконоборческие традиции. Богоизбранность народа, принявшего Завет, не тождественна обычной выделенности того или иного племени относительно своего племенного бога. Еврейский народ выделяется Библией не столько по собственно национальному, сколько по авангардному признаку — богоизбраны те, кто осознает существование супербожества, принципиально неотобразимого антропоморфными (и тем более зооморфными) понятиями, осознает и несет это осознание другим людям. При этом очень важно, что открыто признается эволюция религиозных представлений различных народов (в т.ч. и древних евреев), которые должны пройти пути духовного развития от местных богов-идолов до сверхабстрактного единого надвселенского Бога. Отсюда — огромное общечеловеческое значение авангардных традиций развитого иудаизма, традиций, составивших неоценимый вклад в мировую культуру и цивилизацию и в то же время породивших многие трагические аспекты еврейской истории — от эпохи эллинизма до современности…

Иудаистский Бог, Яхве, по происхождению антро­поморфный покровитель объединения скотоводче­ских племен, несколько предубежденный в отноше­нии крупных земледельческих государств и вообще городской цивилизации, в конечном счете — пре­дельно абстрактизированное супербожество.

Космологическая картина, рисуемая в первом раз­деле «Бытия» (первой книги Моисеева «Пятикни­жия»), выглядит весьма поэтично. В первый день Бог сотворил небо и землю, но было темно, и тогда он со­творил свет и отделил его от тьмы. День второй ушел на создание небесной тверди, на третий день была со­здана суша, моря и растительность, на четвертый — «светила на тверди небесной для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов», Солнце и Луна. Пятый день был посвящен творению пресмыкающихся из воды, а также рыб и птиц, ше­стой — диких животных и скота. Именно в шестой день Бог создал мужчину и женщину по образу сво­ему*. На седьмой день Бог отдыхал.

*Известный сюжет о творении Адама из праха земного, образовании Эдема в Месопотамии и, наконец, творение Евы из Адамова ребра содержится во втором разделе «Бытия».

Этим все и ограничивается. В соответствии с рас­четами архиепископа Ушера Ирландского, акт тво­рения человека имел место 23 октября 4004 г. до н. э. ровно в 9 часов утра. Исходя из этой даты вела отсчет человеческой истории англиканская церковь. Русское православное духовенство отыскало иную опорную дату — 1 марта 5508 г. до н. э., иудаистская традиция вводила, пожалуй, самый молодой мир, сотворенный 7 октября 3761 г. до н. э. Сущест­венно то, что в любом варианте глубина историче­ского зрения ограничивалась несколькими тысячеле­тиями, фактически порогом вступления в эпоху ци­вилизаций. Хорошо видно, что даже в картину шести­дневного творения довольно жестко заложен геоцен­тризм — земля возникает одновременно с небом, а процессы образования суши, моря и растительности предшествуют рождению звезд, Солнца и Луны. И эти обстоятельства служили мощнейшим заслоном на пу­ти любых идей естественной эволюции.

Специально целостная картина строения мира в Библии нигде не приводится, однако по отдельным образам, мелькающим в тех или иных ее книгах, мож­но восстановить нечто весьма нехитрое. Скажем, Яхве иногда обитает на обычной горе: «Тогда узнаете, что Я Господь Бог ваш, обитающий на Сионе, на святой горе Моей...» («Книга пророка Иолия»), или «И будет в последние дни, гора дома Господня будет поставлена во главу гор и возвысится над холмами, и потекут к ней все народы» («Книга пророка Исайи»). Это немного напоминает греческий Олимп, однако Яхве, в отличие от Зевса, не превращает свою гору в коммунальное жилище — других богов там нет.

Библейское небо — твердь или купол шатра, а Земля — плоский круг, своеобразная арена под не­бесным куполом: «Он есть Тот, который восседает над кругом земли, и живущие на ней — как саранча пред ним; Он распростер небеса, как тонкую ткань, и раскинул их, как шатер для жилья» («Книга про­рока Исайи»), или: «Он устроил горние чертоги Свои на небесах и свод Свой утвердил на земле» («Книга пророка Амоса»). В последнем фрагменте особенно хорошо виден геоцентризм.

Библейские светила движутся вокруг Земли, что косвенно усматривается в знаменитой притче об Иисусе Навине, преследующем войска пяти царей Аморрейских после битвы под Гаваоном. Желая про­длить светлое время дня, дабы завершить разгром врагов, Иисус Навин взывает: «...стой, солнце, над Гаваоном, и, луна, над долиною Аиалонскою!» В ре­зультате: «И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим». Военно-косми­ческая хитрость Иисуса Навина упоминается и в «Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова», при­чем с уточнением сроков: «Не его ли рукой останов­лено было солнце, и один день был как бы два?»

Нечто похожее библейский Бог демонстрирует больному царю Езекии через пророка Исайю — за­ставляет солнечную тень отступить на 10 ступенек*.

* Вероятно, этот образ связан с древнеегипетскими ступен­чатыми солнечными часами. Это сооружение, позволяющее от­считывать единицы времени между восходом и заходом Солнца по ступенькам, на которые падает тень, было похоже на неболь­шую усеченную квадратную пирамиду. С верхней площадки шли две лестницы по 6 ступенек в каждой — на восток и на запад. Высота подбиралась так, чтобы в момент восхода первая сту­пенька западной лестницы была в тени, потом тень переходила на вторую ступеньку и т. д., а после полудня перемещалась соответственно на восточную лестницу. Таким образом, светлое время дня делилось на 12 частей.

В «Книге пророка Аввакума» есть прямое упомина­ние божественного управления ходом небесных тел: «...солнце и луна остановились на месте своем пред светом летающих стрел Твоих, пред сиянием свер­кающих копьев Твоих».

Самое же непосредственное описание картины движения светил дается в 18-м Псалме, прославляю­щем небеса: «Он поставил в них жилище солнцу, и оно выходит, как жених из брачного чертога своего, радуется, как исполин, пробежать поприще: от края небес исход его, и шествие его до края их, и ничто не укрыть от теплоты его». В несколько сокращенном виде это же сказано и в «Книге Екклесиаста»: «Восходит солнце и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит».

Эти внешне безобидные фрагменты библейской картины мироздания легко согласовывались с гораз­до более развитой философией Аристотеля и системой Птолемея, и они же, эти фрагменты, сыграли важ­нейшую роль в борьбе с идеями Пифагора и Ари­старха, а впоследствии — в попытках опровергнуть и запретить коперниковскую модель, в организации процессов над Бруно и Галилеем. Концепция богоиз­бранности народа, связанного с библейским Яхве особым договором (Заветом), вела к представлению об особой выделенности земли, где этот народ оби­тает,— своеобразному «палестиноцентризму». После­дующее христианство преломило эту идею по-свое­му — во всемирном масштабе, в форме геоцентризма не только астрономического, но и общемировоз­зренческого.

Библия сформировалась как сборник древнееврей­ских религиозных книг в период между 8 и 2 веками до н. э. Не исключено, что некоторые тексты имеют и более почтенный возраст, но в целом указанный промежуток — наиболее вероятен для сведения от­дельных фрагментов в целостную библейскую систе­му. Очевидно, эпоха создания Библии совпала со мно­гими несчастьями, разразившимися в израильско-иудейских землях, и авторам было попросту не до космологии.

Но поневоле всплывает вопрос: как же получи­лось, что относительно примитивная библейская кар­тина легла в основу европейского мировоззрения, примерно на полтора тысячелетия  оттеснив гораздо более    развитые    и    утонченные    схемы    древних греков?

Явление это действительно очень интересно, хотя и не слишком загадочно.

Христианство, возникшее в первые века нашей эры, прежде всего как этическое учение и идеологи­ческий протест против римского угнетения, положило в свою основу Библию как целое. Первоначально оно развивалось среди низов общества, мало интересую­щихся метафизическими проблемами и вполне при­нимающих любую не слишком сложную картину мироздания. По мере роста влияния и тем более в период превращения в государственную религию римской империи христианство стало активно впиты­вать идеи, истоки которых лежали в орфикопифагорейских учениях и которые достигли высокой сте­пени общности в трудах Платона, Аристотеля и их последователей.

Как говорится, «свято место пусто не бывает», и крайне простая библейская картина мироздания фактически дополнилась всей мощью античных на­турфилософских построений геоцентрического толка, а вместе с тем — астрономическими достижениями эллинского периода. Птолемеевская модель была как бы канонизирована церковью, и большое счастье, что ее не догадались присоединить к текстам Свя­щенного писания... В этом плане примитивность библейской космологической картины объективно сыграла даже положительную роль. Но еще более важную роль сыграл резко выраженный библейский монотеизм. Как мы увидим в 3 главе, именно сквозь него пролегает многовековой путь к европейскому научному мировоззрению.

Заполнив библейский вакуум в смысле строения Вселенной, античная натурфилософия и астроно­мия не смогли предложить ничего конкретного в от­ношении космогонии. Они просто вынуждены были принять модель шестидневного творения, которая при отсутствии собственно научных взглядов каза­лась ничуть не хуже любой другой.

... И ДРУГИЕ   

Завершается наша экскурсия по древнейшим кос­мологическим взглядам. Мы задерживались в основ­ном на более изученных и традиционно-выделяемых цивилизациях. Было бы опасно создавать впечатле­ние, что только там закладывалось космическое бу­дущее человечества.

Большое влияние оказала на соседние народы древнеиранская картина мира. Учение Заратуштры (по некоторым данным 630—553 гг. до н. э.) содер­жало интересное представление о творении мира в противоборстве двух начал Аша Вахишта (дух света и огня) и Антра-Майнью (дух тьмы).

Космос сопоставлялся с колесницей, влекомой 4 конями, олицетворяющими огонь, воду, воздух и землю. Конец мира должен был сопровождаться ве­ликой катастрофой, в которой конь-огонь поглотит остальных.

Идея борьбы противоположностей и своеобразный огнецентризм древнеиранских культов несомненно сказался на идеях Пифагора и другого крупнейшего древнегреческого мыслителя Гераклита Эфесского (544—475 гг. до н. э.), отстаивавшего первоначаль­ность огня и непрерывную изменчивость окружаю­щего мира.

Очень любопытные космологические схемы, по-видимому, создавались в Финикии еще в конце 2 ты­сячелетия до н. э. К сожалению, они дошли до нас лишь в изложении «из третьих рук» — ранние хри­стианские авторы ссылались на ныне утраченные греческие труды, которые, в свою очередь, воспроиз­водили тексты финикийцев или опять-таки их перело­жение. Одна из схем, приписываемая Санхонйатону, в качестве первичного состояния принимает воздух и хаос, которые порождают ветер и желание, а последние — Мота, олицетворяющего одновременно смерть и жизненную силу. Мот, выступающий в об­разе ила, создает все остальные элементы мира. Собственно творение космоса и живых существ яв­ляется следствием мировой катастрофы — пожара. Другая схема (Моха) берет за исходное состояние эфир и воздух, которые порождают творца Хусора, расщепляющего мировое яйцо на Небо и Землю.

Эти схемы представляют большой интерес даже с учетом того, что исходные элементы, вероятно, не­сколько неточно восприняты греческими авторами сквозь призму развитой натурфилософии. Действи­тельно, существует глубочайшая проблема старта этой натурфилософии. Не слишком правдоподобно, что рывок от олимпийских богов до первоэлементов (в духе воды Фалеса или Гераклитова огня) произо­шел без промежуточных этапов. И весьма вероятно, что некоторые из этих этапов успешно преодолева­лись уже в Финикии и Месопотамии, и эстафета была передана грекам, попав на самую благодатную почву.

Гораздо северней Персии и Финикии древнескан­динавские мифы, собранные в 11—13 веках Семундом Сигфусоном и Снорри Стурлусоном, рисовали величественную картину творения.

В начале времен

не было в мире

ни песка, ни моря,

ни волн холодных.

Земли еще не было

и небосвода,

бездна зияла,

трава не росла.

Так начинается «Прорицание вёльвы» в «Старшей Эдде».

Один и его братья — молодое поколение богов — в схватке убивают древнейшее божество злого великана Имира, бросают его в глубь Мировой Бездны. Из тела Имира создают землю, из крови — воды, из костей — горы, валуны и камни — из зубов, тучи — из мозга. Череп Имира послужил основой небосвода, а искры из страны огня Муспелль стали звездами.

Земля представлялась скандинавам огромным кругом, плавающим в океане, на берегах которого жили великаны, а земли в глубине суши были ограж­дены стеной (Мидгард), сотворенной из век великана Имира. Небо связано с землей мостом Биврёст, по­просту радугой.

В отдельных случаях понимание древних мифоло­гических систем крайне затруднено — таково, напри­мер, положение с древнеславянской картиной Все­ленной. Трудно сомневаться, скажем, что среди пле­менных объединений дохристианской Руси второй половины 1 тысячелетия существовали достаточно обширные и своеобразные представления о проис­хождении и строении мира — соответственно уровню развившейся здесь земледельческой цивилизации. Однако культурная эволюция после крещения Руси сильно стерла следы предшествующего мировоззре­ния. В результате реконструкцию идей, заложенных в древнеславянском пантеоне, поневоле приходится делать усредненно, опираясь на некие общие эле­менты в мифологиях индоевропейских народов.

Сквозь эту общность можно усмотреть, например, определенную близость восточнославянской и древне­греческой (эпохи Гомера) картин мира. Так, бог неба и творец Вселенной Род (Стрибог) подобен древне­греческому Урану, впоследствии же в сознании языч­ников, пришедших в лоно христианства, он как бы замещается библейским Творцом. Владыка молний Перун (глава дохристианского пантеона Киевской Руси) олицетворяет воинственность и власть, и в то же время он верховный бог природы — это явный аналог Зевса. Аналогичен древнегреческому Апполону и Дажьбог, олицетворяющий солнце, свет, изобилие.

Путешествуя по времени и цивилизациям, бы­стро начинаешь замечать поразительное сходство многих космологических сюжетов в крайне отдален­ных друг от друга областях. Надо полагать, что сходные условия — в первую очередь близкий уро­вень развития социальных структур и характер хо­зяйственной практики — порождают сходные пред­ставления. Имена богов и детали их взаимодействия, разумеется, отличаются, но общие космологические идеи оказываются подчас на удивление близки.

Есть, конечно, и любопытная специфика. Скажем, древние японцы отвергали идею первичного хаоса, мир начинается у них не с действия антропоморф­ного творца, а с самозарождения некоего элементар­ного порядка. Первичные боги — ками, возникающие одновременно, весьма абстрактны, только последую­щие поколения ками олицетворяют конкретные стихии.

Для западных индонезийцев характерно пред­ставление о первичности верхнего и нижнего миров в трехслойной картине мироздания. Средний, то есть земной, мир возникает в борьбе богов неба и океана.

Древние чеченцы и ингуши считали первичной плоскую безводную и безжизненную Землю, которую оплодотворила огромная белая птица.

У южноамериканских индейцев тоба первичны небо и земля, но сначала они расположены наобо­рот. Обычный мир появляется благодаря тому, что небо и земля меняются местами.

Такого рода моментов можно отыскать немало. Интересны, однако, не только различия в теоретиче­ских, так сказать, взглядах, но и в астрономической практике.

Общеизвестна, например, тесная связь монумен­тальных сооружений древности с результатами мно­говековых астрономических наблюдений.

Пирамида Хеопса — гигант высотой почти 147 метров, построенный из 2,3 млн. каменных блоков общим весом более 5,8 млн. тонн,— имеет туннель, строго ориентированный по первому ежегодному восходу Сириуса. Взгляд знаменитого Сфинкса из Гизы направлен на восход Солнца в первый весен­ний день, а ось между луксорскими храмами Амона-Ра и Ра-Гарахты смотрит прямо в точку восхода Солнца в день зимнего солнцестояния.

В 15 городах майа на пирамидах есть специаль­ные площадки с системами трех священных столбов. Для наблюдателя в определенной точке площадки эти столбы фиксируют направления на точки восхода Солнца в дни равноденствий, летнего и зимнего солнцестояний. Аналогичная система встречается и у инков.

Во всех этих случаях сооружения играют роль огромных астрономических приборов. Нужно пола­гать, их создателям потребовался очень солидный запас наблюдений, чтобы выполнить работу как следует.

Один только факт строительства пирамиды Хеоп­са или шумерских зиккуратов в начале 3 тысячеле­тия до н. э. указывает на то, что систематическая наблюдательная практика древних египтян и месопотамцев должна уходить корнями в гораздо более ранние времена, видимо, предшествующие городской цивилизации.

Взаимодействие строительства и астрономии в древнейшие времена земледельческих культур задолго до образования крупных государств — воистину глубокая проблема. Чем вызывались крайне тру­доемкие постройки, требующие усилий больших человеческих коллективов при самой примитивной технике,— чисто культовыми соображениями или необходимостью долговременной фиксации суммы астрономических знаний? Или здесь осуществлялся какой-то сложный синтез обеих этих целей?

Оставляя пока в стороне недостаточно проверен­ные гипотезы (типа соответствия расположения зна­менитых статуй острова Пасхи форме созвездий), обратимся к факторам, существенно повлиявшим на наши историко-научные представления.

Речь пойдет о так называемых мегалитических сооружениях.

Давным-давно археологи столкнулись с обилием огромных камней (мегалитов) на территории Европы, особенно в северо-западной ее части. Камни со сле­дами обработки использовались для создания круп­ных могильников и площадок более или менее по­нятного ритуального назначения. Однако в последние десятилетия окончательно выяснились и другие функции многих из них — астрономические.

Древнейшая постройка этого рода — Нью-Грейнджский коридорный могильник в полусотне кило­метров от ирландской столицы Дублина. За 3300 лет до нашей эры люди уложили около 200 тыс. тонн камня, отдавая должное памяти предков, однако в конструкции могильника реализовано и кое-что дру­гое. Оказалось, что именно в дни зимнего солнце­стояния лучи, пробиваясь сквозь специальное «слу­ховое окошко», освещают длинный коридор и долж­ны попадать даже на заднюю стенку погребальной камеры.

Только на Британских островах расположены сот­ни мегалитических объектов, подозрительных в плане их астрономической эксплуатации. Самый известный из них — Стоунхендж (буквально «каменный сарай») в графстве Уилтшир неподалеку от города Солсбери.

Начало строительства этой уникальной обсерва­тории каменного века относят к 2800 году до н. э., то есть в смысле древности он вполне выдерживает конкуренцию с пирамидами и башнями средиземно­морских цивилизаций. Стоунхендж возводился более тысячелетия*, и современная археология выделяет 3 основных этапа этой работы. Первый этап — со­оружение земляного вала (шириной 6 м, высотой — 1,8 м) и рва кольцеобразной формы. Диаметр этого древнейшего кольца — 97,5 м. На втором этапе, ко­торый относят примерно к 2100 году до н. э., внутри старого вала появилось так называемое сарсеновое кольцо диаметром около 30 м — оно составлено из обработанных глыб песчаника-сарсена, расположен­ных воротиками (два камня вертикально плюс го­ризонтальное перекрытие). Наконец на третьем эта­пе — к 1600 году до н. э.— уже за сарсеновыми кам­нями было создано кольцо голубых камней и под­кова из пяти трилитов. Трилиты (три крупных камня в форме очень узких ворот) — самые массивные эле­менты Стоунхенджа, высота вертикальных камней превышает 5 метров, а вес доходит до 50 тонн. В цент­ре подковы лежит так называемый Алтарный камень почти пятиметровой длины.

*Джеральд Хокинс и Джон Уайт в своей книге «Разгадка тайны Стоунхенджа» полагают, что завершающий этап создания собственно обсерватории занял около трех веков, и оценивают Стоунхендж общей трудозатратой не менее полутора миллионов человеко-дней.

Открытый конец подковы обращен к входу в Стоунхендж — десятиметровой прорези в старом ва­ле, точнее, ориентирован на вертикально располо­женный 6-метровый Пяточный камень (Менгир). Зная эту ориентацию, древний наблюдатель мог убе­диться, что с центральной площадки он увидит вос­ход Солнца в день летнего солнцестояния строго над Менгиром. Это обстоятельство было открыто еще Уильямом Стьюкли в 1740 году, и с тех пор Стоун­хендж стал объектом пристального интереса. Впо­следствии были найдены и многие другие выделен­ные направления. Оказалось, что в архитектуре Стоунхенджа как бы записаны точки восхода Луны и Солнца для всех четырех времен года. Возможно, ряд простых операций позволял превращать этот гигантский каменный календарь в своеобразную вычислительную машину для предсказания солнеч­ных и лунных затмений.

В целом проблема обсерваторий каменного века таит в себе еще немалое число загадок. Мы как-то привыкли к тому, что древнейшая астрономия вы­шла из лона имперских цивилизаций Древнего Во­стока, и не слишком ясно представляем себе, чего могли достичь в этом отношении земледельческие племена, не обладающие развитой государствен­ностью и письменностью. Разумеется, их астроно­мические взгляды, основанные на более примитив­ной социальной и хозяйственной практике, могли быть не столь обширны, как в Древнем Египте или в Месопотамии. Но процесс создания календаря, не­избежный для каждой достаточно стабильной земле­дельческой культуры, должен был их затронуть, а такой процесс требовал формирования особой астро­номической практики и специальных методов фикса­ции добытых знаний, особенно в условиях отсутствия письменности. Этим целям и служили мегалитиче­ские обсерватории-календари.

Интерес к данной проблеме возрастает. Доста­точно сказать, что издается специальный журнал «Археоастрономия», различные бюллетени и сбор­ники, проводятся конференции. И надо надеяться, что в ближайшее время мы станем свидетелями новых открытий.

Мегалитические обсерватории поставили перед археоастрономами очень глубокую задачу. Имеем ли мы дело с иными стартовыми вариантами циви­лизации? Племена, которые одновременно с Египтом и шумерами рванулись к астрономическим знаниям, добились немалых успехов в строительстве. Что их остановило? Почему эти варианты к середине 2 ты­сячелетия до н. э. оказались нежизнеспособны и не привели к созданию чего-то самобытного и сопо­ставимого по масштабу с государствами Древнего Востока?

А может быть, мы просто столкнулись с уровнем астрономической и строительной культуры, предше­ствующим тому, что происходило в Египте и Месо­потамии 5000 лет назад? И под известными слоями древневосточных цивилизаций не должно ли скры­ваться нечто в духе мегалитических обсерваторий? Действительно, не на могильниках же почти полуторастометровой высоты в духе пирамиды Хеопса оттачивалось строительное искусство египтян, и вряд ли они учились астрономической ориентации, укладывая сразу миллионы гигантских каменных бло­ков...

Решение этих проблем, несомненно, заставит нас пристальней всмотреться в композиции памятников ранних земледельческих культур в самых разных районах планеты.

НЕКОТОРЫЕ ИТОГИ И ПРОБЛЕМЫ

Предыдущий раздел недаром был завершен сплошными вопросами. Хотелось подчеркнуть, что наши представления о древней астрономии находятся в не слишком удовлетворительном состоянии. Не столь уж и отдаленная эпоха каменных календарей, необходимых земледельческим обществам, то есть ин­тервал от примерно 8 до 4 тысячелетия до н. э., выглядит весьма туманно.

Разумеется, есть проблемы, не сводящиеся к рамкам неолита.

Схема, по которой мы строили обсуждение древних взглядов на Вселенную, довольно проста и основана на предположении, что космологические идеи, скажем, австралийских аборигенов, неплохо воспроизводят нечто характерное для охотников и собирателей, обитавших повсеместно 15—20 тыс. лет назад. В этом подходе на основе изучения культур разного уровня социальной и хозяйственной организации можно выстроить эволюционную лесенку, вдоль которой видна и смена космологических представлений и вообще эволюции мышления.

Однако стоит обратить внимание на иные воз­можности.

Ныне люди Земли относятся к одному биологическому виду, но это не значит, что на планете не существовало иных очень близких видов. Современ­ные скорее свидетельствует о том, что наши давние предки развивались в сильной конкуренции, и последние параллельные ветви исчезли лишь во времена появления Homo sapiens.

Тем не менее, иногда слишком уверенно мы выстраиваем в линейку социальные организмы — от локальных охотничьих групп до атомно-электронных суперцивилизаций 20 века. На самом деле ситуация может быть намного сложней — не исключено, что некоторые реликтовые культуры развива­лись по особому пути и при благоприятных условиях их цивилизации не слишком напоминали бы изу­ченные европейские и азиатские образцы. Конечно, контакты нивелируют многие особенности, приводят фактически к отбору социальных организмов, но в древности, когда объем контактов был невелик, мно­гообразие могло играть гораздо большую роль.

Я не уверен, что современный уровень исторических исследований достаточен для четкого выделе­ния различных линий социальной эволюции, для реконструкции сколь-нибудь ясного облика несостояв­шихся параллельных цивилизаций. Понятно, что сам образ цивилизации выглядит несколько по-раз­ному относительно, скажем, Европы, Индии и Китая, но гораздо менее понятно, какого уровня эти разли­чия, в чем их корни и главное — последствия. Что сталось бы, например, с индейской Америкой, если бы там за должное число веков была бы освоена железная металлургия, открыт порох и изобретен теле­скоп, а Колумбу и иже с ним пришло бы в голову заниматься чем-нибудь попроще мореплавания? Или свершились бы там открытия, толкающие цивилизацию вообще не по пути быстрой технологической эволюции. Тут есть над чем задуматься...

Пока же попробуем кратко подвести итоги нашего путешествия по очень давним временам и идеям. Видимо, вступление в эпоху земледельческих культур характеризует качественный сдвиг в миро­восприятии. Магико-тотемическое мышление достигает своеобразного апогея, наделяя небо и светила максимумом магической силы. Но развивающаяся социальная иерархия тут же дает старт новому типу мышления — религиозному. За 4—5 тыс. лет, потребовавшихся для перехода к цивилизациям, религиозное мышление вбирает в себя лучший опыт предыдущего уровня и становится доминирующим. За этот период земледельцы должны были спра­виться с решением важнейшей задачи — созданием календаря. Нет сомнения, что к моменту возведения египетских пирамид или шумерских зиккуратов они имели хорошие сельскохозяйственные календари и обширные астрономические познания. Хотя европейские мегалиты и многому учат в этом отношении, трудно утверждать, что мы знаем все или даже большинство методов фиксации соответствующих знаний в дописьменный период. Однако трудно сомневаться в том, что регистрация и хранение календарно-астрономической информации стали сильнейшими стимулами в создании письменности.

Вероятно, уже в первое тысячелетие существования цивилизаций более стабильные и благоустроенные условия наблюдения и облегчение регистрации данных позволили довести календари почти до предела точности, в которой нуждалась практика земледельческих циклов. Знание расположения созвездий, конечно, играло свою роль и в мореходстве, но в те времена мореходство преимущественно было прибрежным и вряд ли могло обеспечить заказ на значительное улучшение точности астрономических данных.

Фактором, который подталкивал и ускорял раз­витие астрономии, становились астрологические проблемы. Религиозно-магическая сверхидея о «не­бесном руководстве» не только сельскохозяйственны­ми работами, но всем земным миром, включая судьбы людей и царств, оказалась объективно полезной. В ее рамках греческая натурфилософия впервые сумела поставить задачу об отыскании универсального ме­ханизма небесных движений. Но об этом подробней пойдет речь в одном из разделов следующей главы.

Здесь же будет полезно немного остановиться на завершении античного периода, когда философия как бы стала терять интерес к космическим проблемам, активно уходя в социально-этическую сферу. Это явление характерно для большей части эллинисти­ческой эпохи (после завоеваний Александра Маке­донского). Иногда вызывает удивление тот факт, что за огромный промежуток с 3 века до н. э. до 5 века н. э. в развитых эллинистических государствах, где ученые превосходно знали о достижениях греков и, казалось бы, имели условия для дальнейших шагов, не было сделано ни одного принципиально важного шага*. Особо любопытно в этой связи положение Рима, крупнейшей и самой мощной цивилизации поздней древности, которая дала немало поводов историкам науки позлословить относительно ее ми­зерного вклада в сокровищницу естественнонаучных знаний.

*Не считая системы Птолемея, которая, впрочем, во всех принципиальных пунктах опиралась на достижения Гиппархова периода.

Мы сталкиваемся здесь с одной из очень сложных историко-научных и общеисторических проблем   и разумеется, ее нельзя решить походя. Можно только яснее очертить ее контуры и отметить ряд достаточно очевидных факторов.

Мне кажется, что сама постановка проблемы во многом связана с неправомерным, хотя и весьма укоренившимся разделением прогресса в этико-социальном и научно-техническом направлениях. Эпо­ха позднего эллинизма как нельзя лучше подчер­кивает это обстоятельство. И тут стоит обсудить по­ложение немного подробней, поскольку эпоха выхода цивилизаций на космический уровень — то, что по­служит предметом дискуссии в III части книги, де­лает такое деление вообще бессмысленным.

Видимо, из всех великих достижений греческих мыслителей античности самым впечатляющим следу­ет считать открытие  социальных структур,  точнее закладку первых камней в фундамент будущей со­циологии*. Демократические полисы оказались почти идеальной лабораторией для такого шага. Их мас­штаб в силу ряда  факторов оказался превосходно приспособленным к деятельности личности. Человек мог не только свободно обсуждать свои политические идеи, но и при должной активности проводить их в жизнь.  И это  давало  ему возможность  впервые взглянуть на социальные силы, на  весь механизм функционирования   общества   как   на   естественное явление — естественное в силу хотя бы того, что на него можно воздействовать. Ничего подобного нельзя было и вообразить в рамках первобытного общества или  древневосточных   деспотий.   Вместо   неведомой силы мана  или  богоподобного монарха  открылось нечто поразительное — разумный и грамотный чело­век,  честно и безбоязненно советуясь с подобными себе, может успешно направлять действия общества в целом.

*Почти одновременно такой же процесс протекал в Индии и в Китае, но, разумеется, с иными представлениями и последствиями.

История всех областей знания приводит немало примеров костров, изгнаний и прочих притеснений, впечатляюща и галерея великих еретиков от космических  поисков. Но в области социальной ситуация неизмеримо трагичней.

Социальный организм  — совершенно особый объект в смысле изучения. Он реагирует на любую идею по поводу своего состояния в настоящем, прошлом и будущем, не говоря уж об экспериментальном подходе. Физикалистские мерки тут полностью отказывают. Атому безразлична сколь угодно вычурная атомная модель, велосипед безропотно встретит миллион проектов собственной реконструкции, но к социальному организму подойти на этой основе вовсе не просто. Он способен защищаться от реальной или мнимой опасности, причем теми средствами, которые несоизмеримы с ресурсами отдельной личности или очень малого коллектива. Только очень высокая стадия развития позволяет крупной социальной структуре самоосознаваться, то есть поощрять индивидуальную критику и проекты оптимальной эволюции.

В этом плане не следует переоценивать уровень полисной демократии. Судьбы многих мыслителей (Аристотеля, Демокрита, Пифагора, Сократа, Анаксагора, Аристарха и других) демонстрируют довольно ограниченные рамки свободы слова*. Тот же Сократ, выдвинувший гениально простую идею о том, что обществом должны управлять люди, хоть немного разбирающиеся в этом искусстве, вынужден был выпить знаменитую чашу цикуты…

*Между тем, именно судьбы ученых и мыслителей крупного масштаба исторически оказываются своеобразным зондом уровня развития, если угодно, разумности соответствующей цивилизации. В сущности, чем бы привлекли историка культуры Абдеры, не живи там Демокрит, завершивший жизнь самоубийством.

Но познание такими средствами не остановишь, и вряд ли стоит удивляться тому, что греческие философы набросились на интереснейшую проблему поиска идеальных схем общественного устройства. Можно лишь восхищаться их подчас незаурядному мужеству.

Очень важно, что в те времена социологией занимались крупнейшие натурфилософы, которые строили модели Вселенной и общества, еще не полностью отдавая отчет, в сколь трудную и опасную область втянуло их познавательное любопытство. Этим прославились Пифагор и Аристотель, но, пожалуй, самый замечательный баланс в социальных и естественных исследованиях был достигнут Платоном — наряду с красивейшей моделью космоса, он построил первую классификацию государств и даже предложил свою картину идеального общества.

Эллинистический период философии практически целиком проходят под знаменем социально-этических исследований. Убедившись в трудности решения проблем переустройством общества, философы напряженно искали хотя бы рецепты разумного взаимодействия человека с конкретными формациями. Так развились знаменитые школы киников и стоиков. Психосоциальная конституция человека была безусловно более безопасной темой во время крушения полисной системы, и в ней античные ученые достигли немалых высот. Запрос на советы о путях к личному счастью и благополучию во все эпохи был велик, но теперь эти советы давались на новом уровне — пусть со смутным, но уже осознанным представлением о социальной природе личности.

В рамках религиозного мышления вырабатывались по сути идеи индивидуального «спасения» — понимание того, что оно во многих случаях невозможно без определенной трансформации общества в целом были еще впереди. С одной стороны, эта программа нанесла страшный урон национальным религиям — становилось ясно, что добрые местные боги и пальцем не шевельнут ради спасения своего вроде бы разумно и богобоязненно живущего полиса или целого народа. Но она же стала своеобразной философской подоплекой для грядущего христианства, той дорогой, по которой шла в него наиболее образованная часть эллинистического общества.

Философы эллинизма, включая и великолепных римских мыслителей конца республики и первых веков империи, построили, если допустима такая аналогия, что-то вроде простейшей модели отношения индивид-общество, сводя последнее к абстрактному божеству и наделяя личность частицей этого божества — душой. Более схематично можно сказать, что здесь хорошо был угадан определяющий всякую личность отпечаток на ней социальной структуры (социальная в основном природа индивидуального разума), а законы функционирования общества, сквозь линзу которых человек воспринимает Все­ленную, нашли свое отражение в образе некого эффек­тивного Суперразума. Законы общества и природы воспринимались как Законы, установленные этим Суперразумом.

Эти идеи были подхвачены и глубоко развиты в следующий исторический период, к обсуждению которого мы сейчас переходим. В нем сливаются три линии — греческой натурфилософии, библейского монотеизма и эллинистической «космической юрис­дикции». В конце этого пути маячит грандиозный взлет религиозной картины мира и ее эволюции в картину научную.