главная  страница

© Александр Потупа (Alexander Potupa)
Открытие Вселенной — прошлое, настоящее, будущее, Юнацтва, Минск, 1991 (Discovery of the Universe — Past, Present, Future)

ЧАСТЬ I: В ГЛУБИНАХ ВРЕМЕНИ

Глава 4:  ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ ПОТЕРЬ И ВЗЛЕТА

И увидел я новое небо и новую Землю,   ибо   прежнее   небо   и прежняя земля миновали...

Апокалипсис Иоанна

СРЕДНИЕ ВЕКА — ЭПОХА ОБЩИМ ПЛАНОМ

Сейчас мы переходим к описанию очень сложного периода истории — Средневековья. Нередко оно ассоциируется с чем-то необычайно мрачным и в смысле развития познания застойным.

Одна из книг прославилась тем, что истории средневековых научных достижений в ней было посвящено две совершенно чистых страницы. Мне кажется, что туда можно было вписать кое-что интересное. Космологические представления — не просто сумма новых фактов, но и система мышления определенного уровня. По части новых фактов Средневековье и вправду небогато, но в области преобразования мировоззрения оно добилось вполне серьезных успехов.

Так что реальная картина сложна, и для понимания ее следует прежде всего освежить в памяти некоторые исторические моменты.

Начало Средневековья обычно определяется датой падения Западной Римской империи (23 августа 476 года), когда находившийся на службе у римлян скирский военачальник Одоакр поднял мятеж, устранив фактического правителя Ореста, а его подростка-сына Ромула Августула, последнего из 115 римских императоров, отправил в ссылку. Формально Одоакр подчинился Константинопольскому трону, и конец эпохи выглядел благопристойным объединением империи. Фактически же Рим, потеряв все свои колонии и испытав вторжения вестготов и вандалов, давно и полностью утратил свою мощь.

Варвары, воцарившиеся на огромной имперской территории, в известной степени успели впитать в себя важнейшие элементы римского уклада жизни и многие принципы римской государственной организации. Прекратив реальное существование, Римская империя успешно продолжала «загробную жизнь» в качестве легендарного образца.

Культурной ассимиляции варваров способствовала воспринятая у римлян христианская религия, которая после подписания Константином Миланского эдикта в 313 году была защищена от гонений и повсеместно оттесняла другие культы.

Христианство, зародившееся на территории Иудеи в 1 веке нашей эры, в результате двухвековой борьбы стало государственной религией Рима и после 1-го Вселенского собора в 325 году начало наступление на остальной европейский мир. Уже в 4—5 веках новое вероисповедование приняли готские и франкские племена, а к 9—10 веку христианизации подверглись германцы и славяне. Светская власть уходила из Рима, но религиозное его влияние непрерывно усиливалось. В середине 5 века особым императорским эдиктом была подтверждена верховная роль римских епископов, что и оформило институт папства.

Укрепление и активная экспансия западного христианства как раз в период краха Западной империи позволили ему надолго стать достаточно самостоятельной наднациональной силой, что, несомненно, оказало сильнейшее воздействие на ход европейской истории.

В противовес этой тенденции христианские патриархи Восточной империи (Византии) с самого начала попали под жесткий контроль все еще мощной императорской власти. Это особенно сказалось после схизмы (раскола церквей) в 1054 году и очень специфически повлияло на становление Древней Руси, воспринявшей именно византийский вариант.

Будущая Европа рождалась в мучительных процессах преодоления раздробленности и повсеместного произвола. Резкое разрушение мощнейшей социальной структуры римского образца, основанной на изжившем себя рабовладении, привело к длительным потрясениям и культурным потерям.

В середине 7 века на мировой арене стремительно возникает новый фактор — арабский Халифат, который за полстолетия становится империей, по масштабу вполне сопоставимой с римской. Халифат несет новую религию — ислам,— зародившуюся среди скотоводов-кочевников Западной Аравии в период перехода к земледельческому укладу.

Начало ислама связано с деятельностью проповедника Мухаммеда в Мекке и в Медине. Хиджра (бегство Мухаммеда из Мекки в 622 году) определяет начало мусульманской эры. Надо полагать, очень простые и доступные каждому ритуальные действа новой религии, ее исключительно сильный теократический дух, выражающийся в фактическом отождествлении исламской морали с юридическими нормами, пришлись по нраву правителям западно-аравийских княжеств*.


* Несколько вульгаризируя ситуацию, можно сказать, что ислам — это сложный конгломерат иудаизма, христианства и древнеарабских культов. Так, исламский единый Аллах имеет бесспорные черты иудейского Яхве, наряду с Мухаммедом мусульмане признают библейских пророков Адама, Ноя, Авраама, Моисея и христианского Иисуса. Однако Мухаммед считается главным, а 114 сур Корана, продиктованные ему ангелом Джебраилем,— основным законом, не требующим обращения к Библии.

Во всяком случае, через год после смерти Мухаммеда (632 год) они жестоко расправились с антиисламским восстанием пророка Мусейлины и, захватив весь Аравийский полуостров, в течение двух десятилетий покорили Сирию, Палестину, сасанидский Иран, Египет, Закавказье и двинулись дальше. Византия, ослабленная четвертьвековой войной с Сасанидами, не смогла противостоять захвату своих территорий. В начале 8 века войска Халифата захватили все африканское побережье Средиземного моря и вторглись на Пиренейский полуостров, оккупировав его почти целиком. Эта экспансия затопила бы всю Западную Европу, но продвижение арабов в Галлию было остановлено знаменитой победой Карла Мартелла под Пуатье в 732 году. В дальнейшем Халифат вынужден был ограничиться захватом ряда крупных средиземноморских островов (Крита, Мальты, Сицилии и Сардинии).

Краткосрочное равновесие между европейцами и арабами, впрочем, весьма относительное и кровопролитное, сменилось новыми волнами военных бедствий — норманнскими завоеваниями. Скандинавские викинги обрушились на южных соседей всей мощью своей боевой выучки и храбрости. Захватив в 10—11 веках северо-западное побережье Франции и Англию, они обогнули Пиренейский полуостров и вторглись в Средиземноморье. Здесь их завоевания привели к образованию Королевства обеих Сицилии (объединившего остров Сицилию с частью южной Италии).

В известном смысле еще большим бедствием стали крестовые походы, вызванные беспримерным обнищанием и разорением европейского населения, религиозными и экономическими амбициями феодальной верхушки.

Официальная цель этих походов — религиозный реванш, отвоевание у мусульман Иерусалима. 1 Крестовый поход в 1096—99 гг. достиг цели — в Палестине было образовано Иерусалимское королевство, однако вскоре оно погибло и лишь на несколько лет восстановилось в результате 6 Крестового похода. Из 8 походов 5 окончились полной неудачей, крупнейшее их последствие — окончательная конфронтация христианского и исламского мира. Внешне эффектный 4 Крестовый поход в 1202—1204 гг., завершившийся взятием и разграблением Константинополя и образованием Латинской империи, привел к теперь уже бесповоротному отделению православной церкви. Впрочем, в 1261 году Константинополь был отвоеван Михаилом VIII Палеологом, а Латинская империя пала. Сама же Византия, изолированная от западного христианства, менее чем через два столетия (в 1453 году) была покорена турками. В итоге получилось так, что Крестовые походы объективно принесли гораздо больше вреда христианскому миру, нежели исламу.

На этом беды Средневековья отнюдь не завершились — в начале 13 века Европу и Азию потрясло грандиозное монгольское нашествие. Чингисхан и его преемники в течение столетия захватили Сибирь, Китай, Среднюю Азию, Русь, Венгрию, Иран. Опустошительные завоевания монгольских ханов были приостановлены лишь к началу 14 века.

Эта экспансия, сыгравшая крайне неблагоприятную роль для развития Восточной Европы (прежде всего русских княжеств), Средней Азии и Китая, стала отчасти полезной для Европы Западной. Столкновение арабов с монголами ослабило взаимодействие отдельных халифатов и упростило задачи Реконкисты — вытеснения арабов из Испании*.

* Этот затянувшийся до 15 века процесс привел к колоссальному усилению католичества в Испании (Реконкиста велась под знаменем религиозной войны) и тесному его сплочению с королевской властью.

Наряду с этими глобальными факторами обстановка в Европе во многом определялась и почти непрерывными внутренними войнами — столкновениями государств и междоусобицей феодалов. Исключительная социальная нестабильность и стремление папского престола к общеевропейской гегемонии ужесточили действия церковных властей. Так на рубеже 12—13 веков сложился особый институт преследования еретиков — печально известная Инквизиция.

Однако к концу Средневековья в Западной Европе начинает складываться новый тип хозяйственной практики, и ситуация несколько стабилизируется.

В ином ключе проходила эволюция двух других древних центров цивилизации — Индии и Китая, где как раз в первые полтора тысячелетия нашей эры сработали некоторые факторы, обусловившие их технологическое и научное торможение.

Значительный расцвет Индии приходится на эпоху царя Ашоки в 3 веке до н. э. Он и его окружение исповедовали буддизм и способствовали повсеместному распространению идей ахимсы (непричинения вреда живым существам) и вегетарианства. Отсутствие крупного рабовладения привело к своеобразной консервации раннефеодальной структуры общества, прежде всего к укреплению системы варн. Несмотря на последовательно сменявшие друг друга нашествия бактрийских греков, кочевников шаки и юэчжей, Индия выстояла, ее древняя и глубокая культура сравнительно легко ассимилировала пришельцев. К 320 году Северная Индия объединилась в довольно мощное государство царя Чандра Гупта, которое на рубеже 4—5 веков достигло величайшего расцвета.

С середины 5 века на империю Гуптов обрушивается волна центральноазиатских кочевников — так называемых белых гуннов, а в начале 10 века арабы захватывают Синд (область дельты Инда) и часть Пенджаба. Огромными усилиями североиндийские государства сумели добиться тогда равновесия с завоевателями.

Истинное бедствие приходит позже — в 10—12 веках, когда после полуторастолетних опустошительных набегов тюрков из Афганского эмирата Индия терпит сокрушительное поражение в борьбе с войсками Мухаммеда и на 6 веков попадает под власть мусульман. Великое разорение принес в конце 14 века Тимур, буквально затопивший кровью Делийский султанат. Обессиленная и раздробленная к середине 17 века, Индия попадает под английское колониальное владычество после неудачных попыток отстоять независимость в сражениях при Плесси и Буксаре...

Такая цепочка трагических событий неплохо объясняет причины заметного отставания Индии в познавательной и технологической сферах. Немалую роль в этом отставании сыграли и мировоззренческие традиции — непрерывное, век за веком, наслоение религиозных систем с более или менее развитыми космологическими представлениями. Социальная нестабильность и условия оккупации не способствовали исследовательской активности, а религиозные системы (прежде всего, индуизм) костенели и ужесточались в борьбе за самосохранение. В сущности, очень схожие процессы имели место, например, в Испании в связи с Реконкистой, где католичество приняло предельно жесткую форму, и на Руси, где православное христианство в период татаро-монгольского нашествия также ожесточилось, выступая как один из важнейших объединяющих элементов народного сопротивления. Разумеется, эти процессы во всех случаях отрицательно сказывались на прогрессе мировоззрения.

Несколько иные, хотя и близкие по итогам, явления происходили в Китае.

После нашествия кочевников в 316 году, образовавших целых 16 царств, китайцы сумели оправиться и в период Танской и Сунской династий испытали значительный подъем. Мощная государственная система, пронизанная характерным рационализмом во всех сферах жизни, включая религию, казалось бы, служила залогом грядущего лидерства китайской цивилизации. На рубеже 2 тысячелетия здесь появляется огнестрельное оружие, которое через арабов и монголов лишь в 13 —14 веках приходит в Европу. В широких масштабах ведется ирригационное и городское строительство.

Распад Сунской империи ослабил Китай, и северная династия Цзинь не выдержала натиска Чингисхана. К 1279 году вся страна оказалась под властью монгольских завоевателей. Захватившая императорский трон монгольская династия Юань просуществовала около 100 лет, на смену ей пришла династия Тай Мин, и почти 300-летний период ее власти позволил Китаю не только залечить последствия монгольского нашествия, но и заметно укрепиться. Началась колониальная экспансия китайцев, самое известное ее событие — морские походы адмирала Чжен Хэ на Яву, Суматру, Цейлон и в другие земли, вплоть до стран Персидского залива.

В середине 17 века в Китай пришли маньчжурские завоеватели, однако их династия быстро ассимилировалась, приняв конфуцианство, и даже весьма способствовала развитию китайской культуры — в первую очередь литературы.

Но, видимо, идеи о бесспорном преимуществе древнейшей цивилизации перед более молодыми соседями и отсутствие интереса к развитию техники, характерные для большинства владык великой азиатской страны, рано или поздно должны были сыграть свою губительную роль*. И в середине 19 века в результате двух Опиумных войн и восстания тайпинов, унесших 20 млн. человеческих жизней, Китай резко ослабляется и попадает в полуколониальную зависимость от крупных европейских держав, а вскоре и от Японии.

* Действительно, на протяжении 4 тысячелетий (!) Китай практически не испытывал серьезной конкуренции в своем регионе, и все завоеватели оказывались довольно быстро во власти многослойной и великолепно утонченной китайской культуры и притягательных своей простотой и отработанностью социальных схем. Примерно половину этого срока в идеологии Китая безраздельно царила конфуцианская религиозно-философская система, создавая условия консервации социальных структур весьма архаического типа. Достаточно сказать, что такая нелепая сверхзатея, как сооружение Великой китайской стены, передавалась в качестве императорской эстафеты на протяжении 20 веков (примерно с 4 века до н. э. до середины 16 века).
Этот грандиозный материальный символ идеи полной консервации имперско-конфуцианского режима потребовал целой горы стройматериалов — 240 млн. кубометров земли и камня! Стена протянулась на 2700 километров (при общей длине стен и валов более 5000 км!), так и не предотвратив многочисленных нашествий. Она поневоле стала памятником великому трудолюбию и долготерпению китайского народа.
 

СРЕДНИЕ ВЕКА — ПУТЬ К НАУКЕ

Попробуем выяснить, как в недрах мрачного Средневековья постепенно складывался новый тип мышления, породивший в 16—17 веках науку Нового Времени.

Естественнонаучные и, в частности, астрономические достижения Средневековья традиционно и вполне справедливо считаются крайне ограниченными. Это вполне понятно, если учесть, что в многосотлетней чехарде насилий, грабежей, голода и эпидемий человеку было не столь уж важно уточнять законы движения светил, а более всего хотелось вырваться на просторы светлой и спокойной райской жизни, которую сулила в загробном варианте, например, христианская церковь.

С другой стороны, в странах христианского и исламского мира сложилась уникальная познавательная ситуация. Как мы помним, библейская картина Вселенной была крайне проста и лаконична. Принципиальный момент заключался лишь в признании того, что наблюдаемый мир был сотворен Богом в течение одной рабочей недели и в определенной последовательности. По поводу структуры небес и строения вещества почти ничего конкретного Ветхим Заветом не навязывалось. Ничего в этом плане не добавляли и более поздние книги — Евангелия, послания апостолов, Апокалипсис и Коран — они ориентировались в сугубо этико-социальном направлении.

В период укрепления христианской церкви одной из важнейших задач становится разработка соответствующей картины мироздания. И она практически целиком заимствуется из эллинской философии. Отцы новой мировой церкви ищут детали космоса в традициях той культуры, на которой они возросли.

Такое сочетание эллинской и библейской традиции — длительный процесс, тем более что его истоки относятся к периоду ожесточенной борьбы христианства с многообразными хитросплетениями культов Римской империи. Многие античные центры просвещения и бесценные рукописи гибнут в этой борьбе.

К началу 8 века Западная Европа изолируется от основных очагов эллинистической культуры — Греции, входившей в состав Византийской империи, Северной Африки и Западной Азии, попавших под власть арабского Халифата.

Лидерство переходит к арабам, которые с большим пиететом относятся к античному наследию. Уже в 8—9 веках культура Халифата входит в пору расцвета. Повсеместно возникают центры просвещения — «дома мудрости», обсерватории, высшие школы в Кордове (755 г.), Багдаде (795 г.), Каире (972 г.) — прообразы университетов. Наряду со старыми центрами школы развиваются и в новых городах, среди которых выделяется Багдад, заложенный в 762 году и очень быстро превратившийся в город с миллионным населением. В конце 9 века Ибн Курра завершает перевод на арабский язык евклидовых «Начал» и ряда трудов Архимеда. Переводятся Аристотель, Птолемей и многие другие древние авторы. Эта деятельность — одна из важнейших заслуг арабских ученых, очень многие тексты дошли до потомков только в арабском переводе.

Больших успехов добилась арабская математика — фактически была создана тригонометрия, развиты сферическая геометрия и алгебра. Немалую роль сыграли здесь контакты с Индией. Такие достижения, как «арабские цифры», были заимствованы у индусов и через арабские трактаты попали в Европу. Бесспорны достижения арабов в физике — прежде всего в разработке теории взвешивания тел и решении некоторых оптических задач.

В области астрономии арабы заметно повысили точность наблюдений и описания данных, активно применяя к исследованию небесных движений элементы сферической геометрии. Они разработали более подробную схему определения координат небесных тел, что впоследствии способствовало пересмотру птолемеевой системы. Собрания таблиц и расчетных правил сферической геометрии — зиджи, из которых около 100 сохранилось,— наряду с переводами работ индийских астрономов заметно расширили астрономический плацдарм античности.

Особую роль сыграли усилия Ибн Юнуса, создателя каирской обсерватории (1004 г.), построившего подробные таблицы движения Солнца, Луны и планет. Ему же принадлежит заслуга в уточнении угла наклона эклиптики.

Великий поэт и математик Средневековья Омар Хайям (1048—1122), работавший в Самарканде, а потом в исфаханской обсерватории, стал, видимо, первым ученым, усомнившимся в единственности евклидова постулата о параллельных.

Своеобразным венцом средневековой астрономии стала деятельность Муххамеда Тарагая Улугбека (1394—1449). Его судьба — ученого и политика — по-своему уникальна. Улугбек, внук легендарного Тимура, в 15 лет стал правителем Самарканда, а после смерти своего отца Шахруха возглавил род Тимуридов, объединив престолы Самарканда и Хорасана. Многие цари Востока и Запада в той или иной степени увлекались небесными проблемами, были среди них и вполне профессионально работающие ученые, но, пожалуй, лишь Улугбеку удалось сочетать сорокалетнее правление крупным и отнюдь не спокойным государством с не менее длительной самоотверженной научной работой, работой, ставшей одной из вершин мировой астрономии. В 1430 году он создал лучшую для своего времени обсерваторию, можно сказать, целый космологический институт. Там Улугбек вел систематические наблюдения, составлял таблицы движения планет, растил достойных учеников. Но главное — в обсерватории он готовил свое лучшее творение «Новые астрономические таблицы», где были суммированы античные и средневековые представления о Вселенной и приведен каталог на 1018 звезд, каталог, непревзойденный по точности вплоть до конца 16 века — до работ Тихо Браге.

Со временем научные увлечения Улугбека, как и его взгляды на управление государством, пришли в столкновение с исламскими установками. Он пал жертвой заговора, во главе которого стоял его сын и наследник... «Новые астрономические таблицы», спасенные учениками Улугбека от толпы разъяренных фанатиков, начисто разгромивших обсерваторию, были напечатаны в Стамбуле, Каире, Дамаске, Флоренции, Париже, Оксфорде. Этот труд оказал огромное влияние на развитие астрономии на рубеже Средневековья и Возрождения.

Однако в целом картина Вселенной и у арабов и у воспринявших их результаты европейцев соответствовала тому, что сказано у Аристотеля и Птолемея. Не слишком далеко ушли от античности и географические представления. Это видно по лучшему средневековому трактату в этой области — «Развлечениям тоскующего о странствии по областям», созданному аль-Идриси в 1154 году.

Пожалуй, даже несколько более примитивному уровню соответствовали воззрения византийцев. Концепцию плоской Земли активно защищал выдающийся путешественник 6 века Косма Индикоплав. Были, конечно, и защитники идеи шарообразности.

Астрономические исследования византийцев в немалой степени выродились в повсеместное увлечение астрологией—здесь как бы ожили традиции вавилонской небесной мистики. Однако в 12 веке астрологи вступили в конфликт с церковными иерархами из-за влияния на императорский двор и потерпели поражение. В результате астрономические наблюдения практически полностью попали под запрет. Итоговый труд византийца Феодора Мелитиниота «Астрономия в 3-х книгах», появившийся в 1361 году, ничем принципиальным не дополнял достижения эпохи эллинизма.

Каким же образом Средневековье открывало дорогу новому взгляду на Вселенную?

Иудео-христианский монотеизм играл здесь весьма важную роль. Обширные античные пантеоны, где каждому богу приписывались более или менее четкие космические функции, в общем, не ориентировали на изучение природы самой по себе. Единый и достаточно абстрактный Бог позволял вести весьма глубокие исследования тех законов, которые он установил. Ученый мог искренне верить в существование Всевышнего и в акт божественного творения Вселенной, но при всем том подробно изучать законы окружающего мира, уповая на то, что в них открывается (хотя бы частично!) суть божественных предначертаний. В рамках этой тенденции и пробивались ростки научного мировоззрения.

Новые идеи непосредственно не опрокидывали догматы Священного писания, а сталкивались с мнением античных авторов, авторитет которых был велик, но все-таки не канонизирован, а тексты общеприняты, но не причислены к Библии.
В борьбе с пережитками многочисленных местных культов христианская церковь стремилась к предельной абстрактизации своего Бога, дабы он не мог быть даже в мыслях низведен до уровня отдельных языческих богов. Этот процесс объективно шел на пользу познанию, ибо расширял плацдарм вторжения толкователей божественных законов в анализ реальных явлений. Чем сильней удалялся, кутаясь в туман схоластических упражнений, древний Яхве, чем совершенней становилось в глазах верующих его творение — Вселенная, тем с большим правом и меньшим риском можно было приступать к исследованию законов Вселенной. Этот процесс хорошо запечатлен в философских исканиях Средневековья.

Становление раннего христианства проходило в тесном взаимодействии с так называемым неоплатонизмом — возможно, последней попыткой античного мира создать достаточно общую религиозно-философскую систему. Неоплатоники развивали идеи Пифагора и Платона, и в высшем достижении их школы — трудах Плотина в 3 веке н. э. была построена концепция Единого, некоего духовного начала, чья эманация (излучение) и есть наблюдаемый мир. Примерно в это же время начался синтез неоплатонизма с христианством, длительный процесс эллинизации последнего.

Христианство стартовало с довольно четкой теистической позиции, согласно которой Бог рассматривался как существо вне наблюдаемого мира, но сотворившее этот мир и вмешивающееся в его дела на любом этапе по своему усмотрению. Допускались всяческие чудеса, и, по сути, для простого верующего различия с языческими культурами сводились лишь к тому, что один Всевышний замещал теперь целый пантеон. Труды епископа Аврелия Августина на рубеже 4—5 веков выдвинули программу познания Бога в качестве высшей и бесконечной цели всякого познания, утвердили примат веры над разумом. Мировоззренческий теизм вполне устраивал церковь, выдвигая ее на роль единственного посредника между всевидящим Богом и человеком.

Дальнейшее развитие средневековой философской мысли практически полностью определилось борьбой — явной или неявной — с этой догмой, канонизированной христианством, как и ранее — иудаизмом, а позже — исламом. Разумеется, велась эта борьба в рамках религиозных традиций. Первая серьезная альтернатива была сформулирована в работах ирландского философа 9 века Иоанна Скота Эриугены (810—877), где Бог и природа были полностью взаиморастворены. Пантеизм Эриугены начисто лишал Всевышнего личностных антропоморфных характеристик. Впоследствии его идеи сыграли важную роль в расшатывании теистических устоев христианства. Достаточно сказать, что по его следам шли, прокладывая дорогу новому естествознанию, молодой Николай Кузанский, Джордано Бруно, Барух Спиноза.

Однако главная линия была связана с несколько иной традицией — так называемым деизмом. Деизм доводил богословскую абстрактизацию до предела — деятельность Бога ограничивалась здесь актом единократного творения мира, после чего Вселенная должна была жить по определенным законам, подобно однажды заведенному часовому механизму*.

* Эта аналогия, очень популярная в науке Нового Времени, принадлежит выдающемуся представителю Парижской школы философов Николаю Орему (1320—1382).

Эта традиция стала намечаться в связи с волной переводов античного наследия у арабов, а позже и главным образом с арабских источников — в Европе. Огромное наследие надо было тщательно комментировать, привязывая к системе мусульманского и христианского богословия. Но оно открывало комментаторам совсем иные горизонты, не ограниченные не слишком конструктивным утверждением примата веры и озарения.

Явные признаки деизма видны у кордовского философа 12 века Ибн Рушда (Аверроэса), в высшей степени способствовавшего утверждению аристотелева учения в арабском мире, и у его современника Моисея Маймонида, лейб-медика каирского халифа Салах-ад-Дина.

Евклидовы «Начала», впервые переведенные на латынь Аделяром из Баты в 1126 году, дают мощный импульс математизации знаний*.

*Как и более ранние работы Герберта (впоследствии папы Сильвестра II), контактировавшего с испанскими арабами и под их влиянием создавшего свою «Геометрию» и «Книгу об астролябии».


Пифагорейские идеи проникают в работы Тьери и его школы. Комментарий Тьери к «Бытию» с явной мистико-пифагорейской трактовкой образа христианской Троицы (Бог — единица, сын божий — двойка, дух — объединяющая тройка) содержит объективно важную идею о необходимости математического познания Бога.

В своих обширных комментариях ко «Второй Аналитике» Аристотеля существенный шаг сделал Гроссетет, подчеркнувший важность математизации и, возможно, впервые указавший на необходимость конкретной экспериментальной проверки утверждений. Блестящий пример, найденный Гроссететом, сводился к тому, что законы отражения и преломления света должны давать простейшую и легко математизируемую модель реального процесса.

Великий мечтатель* и провозвестник грядущего научного мировоззрения оксфордский профессор Роджер Бэкон (1214—1292) определял математику как «врата и ключ всякого знания». «Доводов недостаточно, необходим опыт», «экспериментальная наука —  владычица умозрительных наук» — эти идеи Роджера Бэкона сыграли решающую роль в формировании будущей науки.

* Предсказавший корабли и экипажи, способные двигаться без использования мускульной силы людей или животных, а также летательные аппараты. По некоторым данным, он самостоятельно изобрел пороховую смесь. Сам Роджер Бэкон считал свои идеи общей рецептурой мышления, распространяя их на алхимию и астрологию...

Традиции исследований членов оксфордского Мертон-колледжа получили достойное развитие в 14 веке в трудах Уильяма Оккама, предложившего принцип экономии мышления — знаменитую «бритву Оккама», запрет на введение любых сущностей, если это не диктуется минимальной потребностью при объяснении какого-либо конкретного явления. Более того, Оккам проповедовал предельную независимость философских исследований природы от теологических установок. Томас Брадвардин в своем «Трактате о пропорциях», изданном в 1328 году, выступил как истинный предтеча будущей теоретической механики. Особо важна его критика аристотелевой классификации движений и оригинальная попытка связать круговое и прямолинейное движение. Это как бы приблизило идеальные законы небесных движений к тому, что наблюдается на Земле.

Аналогичная — не по методам, а по тенденции _ линия развивалась в Парижском университете. Его ректор Жан Буридан (1300—1358) впервые достаточно четко выдвинул идею о том, что обычные динамические законы земного движения можно и должно применять к описанию небесных явлений, причем эти явления не зависят от особых духовных начал. Видимо, он был первым, кто отчетливо выразил неудовлетворенность геоцентрической моделью, понял, что суточное вращение Земли никак не противоречит не только опыту, но и общей христианской доктрине. Буридан настаивал на том, что противоположную картину вращения небесных сфер ничем доказать нельзя.

Так единый Бог иудаизма, христианства и ислама стал проигрывать схватку за Космос. Еще не выйдя в звездный мир, человек принялся лишать Творца права руководства текущим космическим порядком.

Надвигалась эра науки. Мышление медленно, пока почти незаметно проникало за рамки сугубо религиозной системы. На пороге стояло новое открытие Вселенной.

НА ПОРОГЕ НОВОГО ВРЕМЕНИ

Зародившиеся в Средневековье идеи о самостоятельности философии, идеализация античности и стремление вырваться из цепких сетей примитивного католического теизма к 15 веку стали бурными волнами захлестывать Италию и всю Западную Европу.

Возрождение во многом связано с эволюцией христианства в сторону пантеизма. Восходящая еще к иудаистскому теологу Филону Александрийскому (25 г. до н. э.— 50 г. н. э.) идея о богоподобии человеческого духа нашла благодатнейшую почву в концепции богочеловека Христа. Абстрактизация Бога, доходящая до фактического отрыва его от Вселенной, заставила поместить в центр земного мира человека, сделала его важнейшим предметом изучения как единственного носителя некой таинственной души — частички Всевышнего. Кстати, именно в русле этой тенденции стал возрождаться античный интерес к красоте человеческого тела, величию героических порывов и т. п.

Антропоцентричность нового мировоззрения имела, разумеется, не только духовные, но и очень важные социально-экономические основания. Неповоротливая натурально-хозяйственная система европейского феодализма, подточенная непрерывными разорительными междоусобицами, распадалась — наступали города, где сосредоточивались ремесла, торговля и финансовые операции. Горожане могли теперь всерьез противостоять произволу феодалов — этому способствовало распространение огнестрельного оружия и достаточное обилие людей, способных за хорошую плату служить в любом ополчении. Деятельность купцов и ремесленников, многие из которых вышли из низов общества (во всяком случае, среди них не было потомственных аристократов), требовала новой системы оценки человека, неизвестной в обществах прошлого, кроме, пожалуй, древнегреческих полисов. На первый план выступали личные способности и заслуги*.

*На такой социально-психологической основе и возникло великолепное здание ренессансного гуманизма, объявившего человека абсолютной ценностью, венцом Творения. Краеугольным камнем этого здания послужило резкое отделение происхождения человека — процесса, о котором тогда вне Библии попросту ничего не знали,— от происхождения всех остальных элементов Вселенной. Вот пример приятной ошибки — особая близость к Богу, сколь бы абстрактным и далеким он не был, бесспорно, льстила человеческому сознанию. Иная точка зрения зародилась лишь 4 столетия спустя.

Возрождение, понимаемое как обращение к идеалам античности, было, прежде всего, обращением к духу исканий и предприимчивости. И этот процесс проходил под лозунгом борьбы с авторитетом древних авторов.

Мощным стимулом критического взгляда на мир и широкого распространения образования стало изобретение книгопечатания. Рукописные фолианты были невероятно дороги и почти недоступны вне монастырских и университетских стен. Книга же, отпечатанная хотя бы в нескольких сотнях экземпляров, могла выходить и выходила за узкий круг профессиональных теологов. Непосредственное знакомство с теми же текстами Священного писания давало человеку импульсы для крамольных размышлений — логично ли все сказанное там, нужно ли посредничество церкви в общении с Богом, так ли непоколебим авторитет этого посредника?

В этом направлении зарождались идеи европейской Реформации, широко развернувшейся в 16 веке в Германии, Англии, Франции, Швейцарии и в высшей степени способствовавшей ослаблению позиций католического теизма.

Важнейшим событием, непосредственно связанным с нашей основной темой, стали Великие географические открытия. Их эпоха стартовала в тридцатых годах 15 века, когда корабли португальского принца Энрико Мореплавателя прошли вдоль Атлантического побережья Африки. Но настоящее открытие Земли началось в самом конце 15 века прорывом Колумба к Багамским и Антильским островам и плаванием Васко де Гама в Индию. Кругосветное путешествие кораблей Магеллана в 1519—1522 годах и фактическое открытие четырех материков* за срок немногим больше столетия резко изменили представления о нашей планете.

* Имеются в виду обе Америки, вся Африка южнее Сахары и Австралия. Последний материк, Антарктида, был открыт русскими мореплавателями Беллинсгаузеном и Лазаревым лишь в 1820 году.

Стало ясно, например, что Эратосфен, оценивший длину экватора в 40 тыс. километров, был прав, а его критики, уменьшившие ее примерно на одну четверть, ошибались. Впрочем, это в какой-то степени пример «ошибки во благо». Обосновывая возможность западного пути в Индию, Колумб отталкивался как раз от сильно заниженной оценки длины экватора. Он полагал, что достигнет Индии даже быстрее, чем продлилось реальное путешествие к островам Карибского моря, и так и умер в уверенности, что достиг цели. Только через 13 лет после завершения Колумбовой экспедиции Америго Веспуччи догадался, что открыт совершенно новый континент...

Так новое открытие Вселенной начиналось с открытия человека и его планеты.

15 век дал кое-что очень важное и в развитии космологических представлений. Это связано в основном с идеями Николая Кузанского (1401 —1464), во многом предопределившего новую концепцию Вселенной.

Николай Кузанский (или Никола Кузанец), сын бедного рыбака, стал одним из образованнейших церковных иерархов своей эпохи. В 1448 году он был посвящен в кардинальский сан, через 2 года занял пост папского легата в родной Германии и завершил карьеру в должности генерального викария в Риме. Многие путешествия по Европе и особенно поездка в Византию за 16 лет до ее падения необычайно расширили его кругозор. В работах Кузанца была развернута глубокая критика схоластико-теистических построений с позиций пантеизма. Главный его труд «Об ученом незнании», изданный в 1440 году, основан на идее представления мира как развертки некоего абсолютного максимума — бесконечного Бога. Вселенная Кузанца, «...охватывая все, что не есть Бог, не может быть негативно бесконечной, хотя она не имеет предела и тем самым привативно бесконечна».

Иными словами, его Вселенная ничем не ограничена. В 11-й главе 2-й книги он доказывает, что Земля не может быть центром Вселенной, как и вообще какая-либо чувственно воспринимаемая субстанция. А, следовательно, Земля должна двигаться! В следующей главе он пишет: «Нам уже ясно, что наша Земля в действительности движется, хоть мы этого не замечаем, воспринимая движение только в сопоставлении с чем-то неподвижным». Здесь же он указывает, что Земля не должна быть строго шарообразной, а форма ее движения — строго круговой. Это более чем на полтораста лет предвосхищает кеплеровские эллипсы.

Главное здесь — сильнейший удар по античной концепции, согласно которой небо выделяется как особо совершенная в силу близости к богам область, а несовершенным земным явлениям отводится лишь подлунный мир.

Для бесконечно возвышающегося над бытием и лишенного чувственных атрибутов Бога нет большой разницы между небом и Землей, нет и необходимости избирать Землю или любое другое тело центром Вселенной и ограничивать эту Вселенную особой звездной сферой.

Разумеется, эти представления вступали в конфликт не только с геоцентрической античной традицией, но и напрямую — с Библией, где легко усматривается абсолютная выделенность Земли, ее богоизбранность (как, например, в 66-й главе «Книги пророка Исайи»: «Так говорит Господь: небо — престол Мой, а земля — подножие ног Моих...»). И здесь зрели зародыши непримиримого столкновения с инквизицией.

Последующее развитие идей Кузанца в «Зодиаке Жизни» Пьера-Анджело Мандзолли и в «Новой философии Вселенной» Франческо Патрици относится к середине 16 века и содержит явную формулировку гипотезы о бесконечности Вселенной, равной бесконечности Бога. Интересно, что, поддерживая Коперника и критикуя теорию вращающейся Звездной сферы, Франческо Патрици указывает на несуразно большую скорость вращения этой сферы — по оценкам того времени, порядка 20 000 км/с.

Пожалуй, высшее свое выражение ренессансная пантеистическая традиция находит в идеях Джордано Бруно (1548—1600), во многом опиравшегося на достижения Николая Кузанского, Мандзолли и Патрици. Бруно полностью взаиморастворяет Бога и Вселенную. Вселенная Бруно бесконечна в пространстве и во времени, в ней повсюду существуют миры, подобные коперниковской Солнечной системе. Эти очень далекие миры воспринимаются нами как звезды.

Повсеместное растворение Бога с необходимостью требует, чтобы вблизи звезд существовала разумная жизнь, «...однако не подобает считать,— пишет Бруно,— что есть часть мира без души, жизни, ощущения, а, следовательно, и без живых существ. Ведь глупо и нелепо считать, будто не могут существовать иные существа, иные виды разума, нежели те, что доступны нашим чувствам».

Если Кузанец, развивающий аналогичные идеи в несколько более осторожной форме*, со временем приглушил их, особенно после открытого обвинения его в пантеистической ереси теологом Иоганном Венком, то Бруно до конца жизни оставался активным проповедником своего учения во всех уголках Европы. Первый стал кардиналом, а второй в 1600 году взошел на костер инквизиции на Площади Цветов в Риме...

* В 12-й главе («О положении Земли») 2-й книги «Ученого незнания» он писал: «В отношении других звездных областей мы равным образом подозреваем, что ни одна из них не лишена обитателей и у единой Вселенной, по-видимому, столько мировых частей, сколько звезд, которым нет числа...» Напомним, что это говорилось в 1440 году!

Эти идеи прокладывали путь новому взгляду на космос. Эпоха Возрождения — и для нас это важнейшее ее достижение — стала эпохой открытия Солнечной системы.


 

ОТКРЫТИЕ СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЫ — 1 АКТ

Появление научной модели Солнечной системы неразрывно связано с именем польского астронома Николая Коперника (1473—1543). Жизнь этого скромного и необычайно эрудированного человека, чьи работы рассматривают как исток революции в естествознании и вообще в мировоззрении, внешне не изобиловала событиями. Он родился в Торуни, с ранних лет воспитывался в семье дяди, вармийского епископа Лукаша Ваченроде, образование получил в Кракове, потом в Италии, а с 1512 года и до самой смерти он почти безвыездно жил в башне крепостной стены прибалтийского города Фромборка, наблюдая за небом и составляя главный труд своей жизни.

Самая ранняя публикация его идей относится к 1507 году — это 10-страничная брошюра «Николая Коперника малый комментарий относительно установленных им гипотез о небесных движениях». Видимо, гелиоцентрическая модель сформировалась у него незадолго до этого. Первый набросок модели он сделал на 30-й странице тетради, приложенной к астрономическим таблицам Альфонса Кастильского — книге, с которой он не расставался.

После рассылки «Малого комментария» Коперник четверть века проработал над подробным изложением своей системы, трижды переписав текст и таблицы. Этот труд «Николая Коперника Торуньского об обращениях небесных сфер шесть книг» увидел свет лишь в феврале 1543 года, за несколько месяцев до его смерти. Друзья скрывали книгу от тяжело больного Коперника, и он смог лишь издали полюбоваться ею в свой последний день — 23 мая 1543 года.

 

МОДЕЛЬ КОПЕРНИКА

Коперник поместил в центр Вселенной Солнце, вокруг которого должны обращаться все планеты, включая Землю, причем Луна потеряла статус самостоятельной планеты и стала спутником Земли. Вся эта система заключена в сферу неподвижных звезд, чье кажущееся вращение объясняется суточным вращением Земли. Впоследствии за эту звездную оболочку Коперника упрекал Бруно («Чего еще хотел бы я от Коперника — уже не как от математика, но как от философа — это чтобы не измышлял он пресловутую восьмую сферу в качестве единого местоположения всех звезд, равно отстоящих от центра»). На самом же деле, определяя звездную сферу, польский астроном допустил большую свободу в ее дальнейшем рассмотрении (в частности, тем же Бруно!). Фактически Коперник раздвинул границы неба до бесконечности. «Небо неизмеримо велико по сравнению с Землей,— писал он,— и представляет бесконечно большую величину...»

В его системе заключалось два важнейших положения — своеобразные зародыши будущей небесной механики и, возможно, всего естественнонаучного мировоззрения.

Первое из них, можно сказать, кинематическое — это выбор явно более предпочтительной системы отсчета на Солнце. Движения различных планет по отношению к Земле как бы потеряли свою независимость. Их относительные расстояния определялись теперь довольно просто через единственный параметр — расстояние между Солнцем и Землей. От Николая Кузанского Коперник заимствовал идею относительности движения (прообраз будущего принципа относительности в механике) и нашел наиболее простое представление для описания движения небесных тел.

Второе положение не столь очевидно, но никак не менее важно. Остановив звездную сферу, Коперник перечеркнул Аристотелеву идею Перводвигателя (девятой сферы), сообщающего движение планетам через первичное сцепление именно со сферой звезд. Господь лишился весьма суетного повседневного занятия. Важнее, однако, то, что Коперник приписал причину движения самим телам* и тем самым поставил на повестку дня динамическую проблему.

Конкретно он связывал причину со сферичностью тел, но не вдавался в дальнейшие комментарии. Время силового объяснения еще не настало.

В остальном же система Коперника казалась просто конкурентом Птолемеевой системы, и не следует представлять ее начальную судьбу как нечто триумфальное. Первый тираж книги «Об обращении небесных сфер» (около тысячи экземпляров) даже не разошелся полностью. И дело было не только в примитивной реакции теологов*, которую превосходно предчувствовал сам Коперник, но и в том, что его система унаследовала основные пороки модели Аристарха Самосского и сначала выглядела вовсе не простой.

*В духе известного высказывания Лютера: «Дурак хочет перевернуть основы астрономии...»

 

Резко сместив центр Вселенной, Коперник вслед за Аристархом пытался сохранить строго круговой характер движения и его равномерность. Поэтому для подгонки к результатам наблюдений он вынужден был постепенно отступать от изумительной простоты исходной своей картины, вводя те же эпициклы и эксцентры. В результате он добился неплохого согласия, использовав 34 круга, «с помощью которых можно объяснить весь механизм мира». Это выглядело несколько экономней относительно Птолемеевой системы, но практически не меняло ее принципиальной вычислительной схемы и не вело к особым отличиям в точности предсказаний. Экспериментальные преимущества коперниковской модели стали ощущаться только через 8 лет после его смерти, когда были опубликованы более точные таблицы наблюдений немецкого астронома Эразма Рейнгольда (так называемые «Прусские таблицы», посвященные герцогу Альберту Прусскому).

Иногда возникает вопрос: почему же именно Коперника считают автором гелиоцентрической модели и величайшим революционером в отношениях неба и Земли? Почему, если вроде бы такая же схема существовала у Аристарха 18 веков назад, а ликвидация Земли как вселенского центра в идейном плане была успешно проведена Николаем Кузанским?

В общем, это сложная проблема исторической персонификации достижений. Важно обратить внимание вот на что. Приоритет Аристарха в создании гелиоцентрической схемы, как и Николая Кузанского в философском переосмыслении картины небесных движений*, сейчас никто не оспаривает. Более того, всю коперниковскую линию можно возводить от Пифагора и его первых учеников.

* Бесспорно и то, что во многом Кузанец пошел дальше Коперника. У него не только Земля, но и Солнце не могли быть центром Вселенной, звездная сфера ничего не ограничивала, а наблюдаемые движения не могли считаться строго круговыми...

Коперник превосходно знал о работе Аристарха — сохранились две зачеркнутые страницы его рукописи, которые он хотел посвятить замечательному греческому астроному, и отсутствие ссылок в книге обусловлено лишь той причиной, что пифагорейская картина мира, к последователям которой причислялся и Аристарх, фактически была под запретом.

В чем же дело? Самое простое объяснение заключается в том, что схема Аристарха оказалась великим, но несвоевременным прозрением и никак не вписывалась в общую античную картину мира, где небесный и подлунный мир были принципиально разделены древнейшей теистической традицией. Не было среди его предшественников Кузанца... Коперник же считал свою модель не чисто математическим вариантом, а как раз физической теорией — вот почему друзья и ученики скрывали от умирающего учителя не столько книгу, сколько предисловие к ней Осиандера, где модель Коперника рассматривалась как один из вариантов...

Преодоление традиции резкого разделения неба и Земли действительно потребовало огромных многовековых усилий. Именно Копернику принадлежит заслуга конкретной реализации программы Кузанца, удалившего Бога из доступных наблюдению окрестностей Земли. Без развитой и обоснованной вычислениями и наблюдениями астрономической схемы идеи Кузанца могли бы еще очень долго «провисеть в воздухе», привлекая своей смелостью, но не доказательностью.

Таким образом, заслуга Коперника не может быть понята ни в чисто астрономическом, ни в чисто философском плане без учета тесного переплетения этих проекций, в реальном развитии познания. Любая гипотеза начинает широко завоевывать умы, то есть становится социально значимым культурным фактором, тогда и только тогда, когда ее конкретное воплощение и общее идейное обоснование взаимно усиливают друг друга. В этом случае гипотеза имеет шанс войти в систему представлений, именуемую картиной мира, и даже перенормировать, разумеется, со временем, все мировоззрение. Такие эффекты усиления и возникли в связке Аристотелевой философии и модели Птолемея, а позже в тандеме Кузанца и Коперника. Но вот Аристотель и Аристарх были несовместимы — общее мировосприятие первого взаимно гасилось с моделью второго, и конкретная модель, не найдя щели в могучей философии, надолго оказалась в положении беспризорника.

Нельзя упускать из виду и еще один момент — очень быстрое (по историческим меркам той эпохи) развитие коперниковской модели. В течение ближайшего столетия ее осмыслили в рамках философии Кузанца Мандзолли, Патрици, Бруно, английский астроном Томас Диггс, важнейшие физико-математические уточнения сделал Кеплер. Именно в плане этого развития коперниковское наследие и предстало перед последующими поколениями, перед наукой Нового Времени.

О том, что сначала восприятие системы Коперника было не столь уж однозначным и восторженным, свидетельствует судьба выдающегося датского ученого, основоположника астрономии новой эпохи Тихо Браге (1546—1601).

Браге очень рано увлекся наблюдениями неба, вероятно, после солнечного затмения 1561 года, но его систематический интерес к астрономии, безусловно, обязан ошибкам в предсказаниях, свойственным таблицам того времени. В августе 1563 года шестнадцатилетним юношей он наблюдал совпадение Сатурна и Юпитера и обратил внимание, что составленные на основе Птолемеевой системы таблицы Альфонса Кастильского ошибаются на целый месяц, а коперниковские — только на неделю. Это обстоятельство послужило полезной основой скепсиса и породило желание как следует во всем разобраться.

Несколько лет он делил свое время между двумя увлечениями — химией и астрономией, но после самостоятельного открытия новой звезды, вспыхнувшей 11 ноября 1572 года вблизи созвездия Кассиопеи, энтузиазм Браге почти без остатка отдается небу. В 1576 году он основывает первую европейскую обсерваторию в замке Ураниборг близ Копенгагена, где более 20 лет ведет подвижническую работу по определению точных координат небесных тел, непрерывно изобретая и совершенствуя приборы. Пожалуй, Тихо Браге сделал максимум того, что может сделать астроном, работающий без телескопа. Он добился предельной точности при наблюдениях невооруженным глазом* и дал всей последующей астрономии образец систематичности и добросовестности.

* Его результаты были уточнены только виртуозными наблюдениями польского астронома Яна Гевелия (1611 —1687), основателя гданьской обсерватории, который использовал очень длинные «воздушные трубы» и в год смерти издал превосходный каталог — вероятно, лучшее достижение дооптической астрономии. Разрешающая способность в наблюдениях Тихо Браге и Гевелия благодаря колоссальной тренировке в 2—3 раза превосходила предел регистрации нормального среднего глаза! Благодаря этому точность в определении координат небесных тел достигала 0,5 — 1 угловой минуты.

В этом его главная заслуга.

В 1577 году Браге наблюдал комету и доказал, что ее путь проходит в межпланетном пространстве, во всяком случае, далеко за Луной. Тем самым он окончательно похоронил миф о непроницаемых хрустальных сферах.

Неполноценность Птолемеевой и Коперниковой систем в смысле предсказаний вызвала у Браге вполне естественную реакцию — он предложил своеобразный гибрид, поместив Землю в центр Вселенной и заставив Солнце вращаться вокруг нее, но планеты должны были бегать вокруг Солнца. Система Браге получилась довольно громоздкой, и до конца жизни он безуспешно пытался согласовать ее со своими же очень точными наблюдениями. В 1597 году Браге вынужден был бежать в Германию, а незадолго до смерти занял в Праге должность придворного астронома Рудольфа II, императора Священной Римской империи. В Праге и произошла его встреча с 28-летним Иоганном Кеплером.

Иоганн Кеплер (1571 —1630), сын ландскнехта и трактирщицы, начал свою сознательную жизнь как мистик пифагорейского толка, возвысился как первооткрыватель научных законов движения небесных тел и окончил ее поэтом.

В молодые годы под влиянием своего преподавателя, профессора Тюбингенской академии Местлина, Кеплер познакомился с коперниковской системой. Увлечение математикой и пифагорейскими идеями привело его к оригинальной конструкции Вселенной. В 1596 году он издает книгу «Тайна Вселенной», где изложен очень любопытный вариант гелиоцентрической модели, основанный на сочетании 5 правильных многогранников, одновременно вписанных в небесные сферы и описанных вокруг них. Исходя из соотношений между радиусами 6 построенных таким образом сфер, Кеплер надеялся получить закон расстояний от Солнца до известных планет. Эта крайне наивная картина, которой Кеплер гордился до конца жизни, произвела кое-какое впечатление на Тихо Браге. Знаменитый астроном отозвался о ней отрицательно, но все-таки пригласил талантливого молодого человека для совместной работы. Об этом приглашении Кеплер вспомнил только через 3 года, когда гонения на протестантов сделали неизбежным его эмиграцию. Тогда он впервые (но отнюдь не в последний раз) твердо отказывается от перехода в католическую веру, и это на всю жизнь предопределяет неулыбчивость его судьбы.

Контакт с Тихо Браге длился всего год. Однако это был поворотный год в ученой карьере Кеплера. По рекомендации Браге Кеплер становится придворным математиком Рудольфа II, но самое главное — обретает доступ к бесценному материалу четвертьвековых наблюдений своего старшего коллеги.

В 1609 году, завершив тщательную обработку координат положения Марса, Кеплер публикует в Гейдельберге книгу «Новая астрономия», где содержатся первые два закона движения планет*:
1. Планеты движутся по эллипсам, в одном из фокусов которых находится Солнце.
2. Радиус-вектор, направленный от Солнца к планете за равные промежутки времени, обметает равные площади.

*Каждое из вычислений, на основе которых выводились его законы, Кеплер проверял 70-кратно!

Самое продуктивное пражское десятилетие жизни Кеплера завершилось с отречением Рудольфа II. Видимо, с братом Рудольфа Матвеем, занявшим императорский трон, придворный астроном не поладил, и в 1611 году, похоронив в течение этого года жену и сына, он вынужден был уехать в Линц*.

* Кеплер был одним из типичных гениев с трудным характером и редкостной для ученых такого ранга материальной неустроенностью. После его смерти осталось 27 напечатанных книг, 22 тома рукописей, личному же имуществу не позавидовал бы и нищий — оно сводилось к нескольким заношенным тряпкам и паре медяков в кармане...

Следующему периоду жизни не суждено было стать спокойным — более пяти лет Кеплер занимался защитой своей матери, которой грозил костер по обвинению в колдовстве.

Тем не менее, в 1619 году он выпускает «Гармонию мира», излагая свою теорию движения планет и третий закон этого движения (квадраты периодов обращения планет вокруг Солнца пропорциональны кубам длин больших полуосей эллиптических орбит этих планет).

Сразу после открытия первых своих законов Кеплер приступает к созданию всеобъемлющих таблиц, предсказывающих положения планет. Эта работа заняла более 20 лет, и знаменитые «Рудольфианские таблицы», опубликованные им в 1627 году, вплоть до 19 века считались наиболее полным и точным сводом наблюдательной астрономии.

Гонения на протестантов снова заставляют Кеплера скитаться. В поисках пристанища и бесполезных попытках получить многолетнюю задолженность по императорскому жалованию (между прочим, огромную по тем временам сумму — более 12,5 тысячи гульденов) Кеплер заболевает и умирает в Регенсбурге, не дожив ровно 2 месяца до своего 60-летия. Я намеренно несколько подробней остановился на деталях биографии Иоганна Кеплера. Обстоятельства его жизни известны большинству далеко не так хорошо, как, скажем, яркие эпизоды биографий Бруно или Галилея. Между тем судьба Кеплера не менее трагична и возвышенна.

Как-то сама собой сложилась традиция относить его к последнему этапу развития познания средневеково-ренессанского периода и начинать рассказ о науке Нового Времени с Галилея. Здесь есть свое рациональное зерно, но есть и доля несправедливости.

Верно, что Кеплер (в отличие от Галилея) верил в астрологию и даже считался одним из лучших астрологов своего времени — ему необычайно везло на выполнение гороскопов. Однако его отношение к астрологии весьма прагматично. «Астрология —дочь астрономии, хоть и незаконная,— писал он,— и разве не естественно, чтобы дочь кормила свою мать, которая иначе могла бы умереть с голоду». Верно и то, что Кеплер пытался внести немало мистики в объяснение коперниковской модели и даже восстановить звездную сферу. Однако последняя идея основывалась на добросовестном астрономическом заблуждении — совершенно неверной оценке видимого углового размера звезд в несколько угловых минут. Потому-то Кеплер и решил, что звезды отстоят друг от друга примерно так же, как Земля от Солнца. Все это не дает основания считать Кеплера просто последним великим магом преднаучной эпохи. Астрономические труды Кеплера, его законы движения позволили коперниковской модели восторжествовать, и по справедливости следовало бы говорить о системе Коперника — Кеплера, именно их совокупная модель по-настоящему отрывается от античной традиции. Но наряду с этим Кеплер сумел стать предтечей многих направлений науки будущего.

Его оптические трактаты содержали вполне правильное объяснение действия подзорных труб и в немалой степени предопределили развитие геометрической оптики. Кеплера можно отнести и к числу величайших математиков своего времени. Он внес крупный вклад в теорию и практику логарифмических вычислений, в технику работы с коническими сечениями. Но главное в области математики — его методы вычисления объемов фигур вращения, здесь он предвосхитил ряд положений дифференциального и интегрального исчислений, стал непосредственным предшественником Ньютона и Лейбница. Видимо, Кеплеру же принадлежат основные идеи в создании первого механического компьютера (машины Шикарда), сконструированного за несколько десятилетий до знаменитой машины Паскаля.

И, наконец, именно Кеплер первым подошел к идее динамического объяснения Вселенной, предположив, что взаимосвязь планет и Солнца обусловлена силой тяготения.

«Гравитацию,— писал он,— определяю как силу, подобную магнетизму — взаимному притяжению. Сила притяжения тем больше, чем оба тела ближе одно к другому»*.

* Кеплер, видимо, считал, что сила тяготения прямо пропорциональна массам, но обратно пропорциональна расстоянию между телами. Интересно, что именно он ввел в физику понятие инерция как меры сопротивляемости движению, но, скорее всего, он не совсем четко отождествлял ее с массой.

И с этой точки зрения он качественно верно объяснял природу приливов.

По всем этим причинам Иоганна Кеплера с неменьшим основанием, чем Галилея, можно считать основоположником науки Нового Времени. Его законы движения планет — первый в области небесной механики пример достаточно четкого вывода эмпирических закономерностей из экспериментальных данных.


 

АСТРОЛОГИЯ И ВСЕ ТАКОЕ...

Мы как-то вскользь касались астрологии — в буквальном переводе «науки о звездах», а вообще же некоего древнего и таинственного учения о влиянии небесных явлений на земные дела.

Сколь-нибудь подробно рассказывать об астрологических системах здесь не место — потребовалась бы отдельная толстая книга. Однако роль астрологии и ее взаимодействия с мировоззрением, бесспорно, заслуживают внимания.

Большинство современных книг, касающихся истории астрономии, вообще избегают этой темы или затрагивают ее с определенной стыдливостью как нелепую аномалию мышления, случайное увлечение некоторых великих астрономов и философов. Между тем нет ни аномалии, ни случайности. Чтобы почувствовать роль астрологии, следует обратить внимание вот на какие обстоятельства. Астрология, хотя и не в столь наукообразном виде, какой был ей придан в средние века и позднее, зародилась вместе с первыми политеистическими концепциями, связанными с выделением неба и небесных явлений. Древнейшим богам, вытесняемым из земного ареала на небо, необходимо было приписать определенный образ действий, и, разумеется, этот образ действий заимствовался (по аналогии) из вполне земных магико-тотемических представлений. Боги наделялись в первую очередь способностью к симпатической магии, причем неограниченно большой силы — настолько, насколько позволяло человеческое воображение. Боги напрочно связывались с теми или иными небесными телами и явлениями, и последним приписывалась опять-таки магическая сила. Отношение к обожествленным элементам неба, как к тотемам, привело к довольно сложной системе представлений.

Так постепенно формировалась картина с небесными светилами, способными активно вмешиваться в земные дела.

Огромную роль сыграл переход к земледельческому укладу. Рождался календарь и вместе с ним систематическая астрономия. Но если положение Солнца в том или ином зодиакальном созвездии требовало проведения определенных жизненно важных работ, вело к особой погоде, разливу рек и т. п., то, разумеется, представлялось полезным связать с практикой и другие небесные явления. Скажем, эллины приступали к подрезанию виноградной лозы, когда вечером всходила звезда Арктур. Начало разлива Нила определялось по появлению Сириуса. Отсюда один шаг до простой увязки — Арктур влияет на лозу, Сириус вызывает своим божественным действием разлив реки.

Как вы помните, одна из заслуг аккадского бога Мардука — создание небесных домов для коллег-богов, поддерживавших его в борьбе с Тиамат. Отождествление тех или иных созвездий, Солнца, Луны и планет с жилищами определенных богов укоренилось именно со времен Шумера и Египта. Месопотамским цивилизациям, особенно вавилоно-халдейской эпохе, принадлежит главная заслуга в развитии астрологии.

Постепенно сформировалось представление о 12 главных домах (зодиакальных созвездиях), и по положению планет относительно этих созвездий и кое-каким дополнительным данным стали оценивать различные события.

Разумеется, сам по себе восход Сириуса не может быть причиной разлива Нила, а нахождение Марса в том или ином созвездии — причиной поражения или победы войск. Однако причинно-следственные связи, их четкое выделение — это тоже продукт развития научного стиля мышления, возникшего на довольно поздней стадии. В древности же причинно-следственная связь очень часто подменялась связью по' смежности*.

* Эта связь превосходно изображена Амброзом Бирсом: «Тот, кто видел много раз кролика, преследуемого собакой, и никогда не видел кроликов и собак порознь, будет считать, что кролик — причина собаки».

Итак, астрология, зародившаяся на основе астрономических наблюдений где-то на грани магико-тотемического и религиозного мировоззрения, стала своеобразным тупиковым, хотя и довольно обширным ответвлением картины Вселенной. Эта эволюционная ветвь познания исходила из неверно трактуемых связей земных и небесных явлений. В таком смысле астрологическое учение ошибочно, ошибочно в системе современной науки. Однако оно сыграло в становлении этой науки выдающуюся роль.

Прежде всего, именно астрологические задачи необычайно стимулировали астрономические наблюдения — и в смысле объема, и в смысле точности. Избегая астрологии, вообще невозможно понять, почему в древности наблюдения неба и интерпретация небесных движений получили столь широкое распространение. Объяснять это так называемым чисто познавательным интересом — значит, вообще ничего не объяснять. Знания вне идей их практического применения — не обязательно утилитарного и сиюминутного — никогда не получали сколь-нибудь заметного развития. Не срабатывал мощнейший механизм усиления, именуемый социальным заказом.

Исследования же звездного неба довольно быстро вышли за рамки построения сельскохозяйственного календаря в направлении создания календаря всеобщего, регламентирующего практически все сферы человеческой деятельности. Почему, скажем, посев должен осуществляться при строго определенном взаимоположении небесных светил, а крупная торговая сделка или объявление войны — когда угодно? Такого рода сверхзадачи и пытались решать древние, бесконечно уточняя свои наблюдения и детально отрабатывая интерпретацию их результатов. В сущности, эта чрезмерная надежда на всеобщий календарь и обеспечила астрономам, занимающимся астрологическими задачами, возможность вести систематическую работу при неослабевающем общественном интересе. Сказки о чистом познании, зародившиеся из-за неверной трактовки ряда фрагментов античной истории в эпоху Возрождения и позднее у просветителей, никогда не могли объяснить пристальное внимание правящих классов и простого народа к деятельности «звездочетов». Интерес вызывали скорее гороскопы, чем уточнения модели Вселенной, и именно за гороскопы платили деньги...

Это прекрасно понимали ведущие астрологи прошлого, которые, как правило, были и крупнейшими астрономами. Их отношение к гороскопам — другое дело, далеко не все они верили в свою астрологическую работу и нередко даже иронизировали над ней. К примеру будет сказано, мало кто из современных ученых, связанных с военными заказами, не понимает, что занимается бессмыслицей, хуже того — крайне опасной бессмыслицей, однако кто станет отрицать, что особенно в нашем веке военные проекты необычайно стимулировали результативность естественных наук и обеспечили средства для их феноменально быстрого развития, как, впрочем, и кусок хлеба для тысяч ученых...

Но наряду с общеизвестной функцией сестры-кормилицы астрология выполняла еще немалую работу, которая обычно несколько оттирается на второй план. Речь идет о типично астрологическом представлении о некой магической силе, обуславливающей взаимодействие небесных тел, а также возможность из воздействия на окружающую человека природу, на судьбы отдельных людей и целых народов. В конечном счете, оказалось, что небесные тела действительно служат центрами отнюдь не мистической гравитационной силы, определяющей их взаимное движение. Луна и Солнце формируют земные приливы и отливы, но вряд ли сколь-нибудь существенную роль играют возмущающие действия со стороны планет. Совершенно неправдоподобно, что, скажем, Марс способен повлиять на исход сражения... Открыты циклы активности Солнца, оказывающие весьма серьезное радиационное действие на земную атмосферу. Более того, сейчас мы понимаем, что гравитационная и радиационная активность Солнца — среди важнейших факторов формирования жизни на нашей планете. И очень многие тонкие и трудноизмеримые эффекты космического влияния пока лишь пытаются постичь. В этом плане древние астрологические идеи в определенной мере оправдались — пожалуй, не менее ярко, чем, например, мечты алхимиков о взаимопревращаемости веществ.

Кстати, по духу и методу астрология — сестра таких учений, как алхимия и парапсихология. Все они — проявления древнейшего магического мировосприятия, все они в немалой степени способствовали развитию тех или иных разделов науки.

Алхимики ставили перед собой сверхзадачу создания всеобщей рецептуры преобразования веществ — в чем-то аналогичную астрологической сверхзадаче всеобщего календаря. Сами по себе бесчисленные химические опыты составляли не единственную и, пожалуй, даже не главную заботу алхимика. Решающую роль играла его вера в определенные ритуалы составления смесей. Сочетания веществ могли вести к желательным результатам только в том случае, когда они соответствовали правильному сочетанию символов, в целом реализующему какое-либо магическое заклинание — ведь каждому веществу алхимик сопоставлял свой символ, очень часто астрологического характера. Разумеется, это была игра с недостаточными средствами, но она формировала колоссальный опыт в обращении с химическим материалом. Поиск философского камня не кажется столь уж бессмысленной затеей, если учесть, что именно идея получения золота открывала перед подвижниками души и кошельки владетельных князей (как сказали бы сейчас — каналы моральной и финансовой поддержки химических исследований).

Нечто похожее происходило и с парапсихологией, основанной на представлении о присущей человеку магической способности передавать свои мысли на расстоянии (телепатия) и даже непосредственно действовать силой мысли на окружающий материальный (телекинез) и духовный (спиритизм) мир*. Длительный опыт деятельности в этой сфере стимулировал многие великолепные достижения в психологии, привел к пониманию глубины человеческой психики, к практическому освоению такого важного явления, как гипноз.

* Эти идеи развились из сочетания магии с характерным для раннеплеменного общества шаманизмом и анимизмом. Анимистические представления связаны с одушевлением всех предметов и явлений окружающего мира, а шаманизм является совокупностью приемов воздействия на духов, заключенных в тех или иных телах.

Другая очень интересная проблема — глубокая связь еще формирующейся в эпоху верхнего палеолита магии с высокой аффективной активностью человека, чей язык тоже находился лишь в стадии формирования. В тесном мирке охотничьей общины при крайне ограниченной языковой коммуникации человек должен был обладать весьма развитой чувствительностью к жесту, мимике, тону — к так называемым аффективным проявлениям собеседника. Относительно узкий круг образов позволял буквально угадывать мысли друг друга — вероятно, отсюда и берет начало идея об экстрасенсорном восприятии (в частности, о телепатии). В такой ситуации практически каждый член общины служил отличной мишенью для воздействий гипнотического типа. Очень правдоподобно, что эта повышенная внушаемость древнего человека, его предельная эмоциональная открытость вызвали к жизни представления об особой силе, свойственной волевым людям (шаманам, вождям), представления, которые по ступенькам тотемизма, анимизма и антропоморфных образов людей-светил перекочевали на небо и закрепились там в астрологической форме.

Таким образом, астрология — не случайность. Она входит в обширнейший комплекс знаний, возникший еще в глубокой древности, который можно было бы определить как паранауку. Этот комплекс основан на неограниченной экстраполяции магических представлений и ритуалов на самые разные сферы практики — небо, вещество, человека и его духовный мир. Эти представления формировались тогда, когда еще не было эксперимента в современном понимании, и частное, но достаточно авторитетное свидетельство вполне заменяло нынешние тома тщательно обработанных экспериментальных данных.

Строгий научный опыт по установлению связи двух явлений требует очень сложной и подчас дорогостоящей деятельности по изоляции этих явлений от действия случайных и второстепенных факторов. Такая постановка задачи совершенно нелепа для слитого с окружающим миром первобытного человека и, во всяком случае, непонятна для человека эпохи ранних цивилизаций. Но именно она и определила на рубеже Нового Времени вступление в науку. Паранаука этого барьера не преодолела, да, пожалуй, и не ставила такой цели.

Когда мы торжественно утверждаем наступление эры научного стиля мышления, не следует забывать, что он связан с довольно сильными ограничениями на методы и темпы получения знаний об окружающем мире. Всякий новый шаг требует значительных усилий по проверке, иногда даже превосходящих возможности общества в целом. Ряд проблем, поставленных в рамках преднауки и довольно лихо ею решаемых, не имеет пока собственно научного решения, и эти проблемы нередко становятся предметом мистических спекуляций.

Подлинная наука никогда не занималась огульным отрицанием возможности обнаружения новых космических или психических феноменов. Но любое положение, чтобы стать предметом научного утверждения или отрицания, должно, как минимум, включиться в систему науки — особую и довольно четко ограниченную структуру общечеловеческой культуры, стать предметом экспериментального исследования. При этом важно понимать, что на каждом данном этапе наука «может то, что может», тогда как свободное мышление способно оперировать и сугубо вненаучными категориями. Поэтому линия разграничения (и в какой-то мере — борьбы) проходит по границе признания, скажем, астрологического факта фактом научным. Именно в этом вопросе ученые проявляют твердость. При этом они неплохо понимают, что собственно научная традиция, связанная с выделением определенного явления, искусственным его обособлением от других факторов, может не всегда вести к успеху.

Современная наука только стоит на пороге изучения сверхсложных систем, где законы функционирования исследуемых подсистем могут резко искажаться как раз самой попыткой изоляции. С явлениями такого рода наука столкнулась при анализе биологических и социальных структур.

Типичная проблема, например,— феномены экстрасенсорики, выходящие за рамки того, что связано с проявлением обычных форм человеческой чувствительности. Трудно сомневаться в том, что бесконтактные взаимодействия способны изменить состояние партнеров, оказывать целебное действие на одного из них и т. п. Но что здесь играет решающую роль — гипотетическое «биополе», некий непосредственный физический агент, перераспределяющий электрические потенциалы организма, или суггестивное (основанное на внушении) перевозбуждение психики, ведущее, в конце концов, к аналогичным перераспределениям и соответствующим перестройкам организма? Собственно научное выяснение этой альтернативы — длительный и очень сложный процесс, более того, непонятно, идет ли речь об альтернативе или о каком-то трудноуловимом сочетании «биополя» и суггестивной восприимчивости.

Трудно иметь дело и с феноменами, существование которых с точки зрения статистики эксперимента находится на грани достоверности. Таково, например, положение в телепатии, где сам факт передачи мысли на расстоянии фиксируется на уровне       30—70 % положительных результатов. Разумеется, такого рода явление пока нельзя считать научно установленным.

С учетом всех этих замечаний следует относиться и к астрологии. Трудно отрицать, что космос может влиять на земные события каким-то еще не известным образом. Необходимо также высоко оценить усилия астрологов древности, чрезвычайно много сделавших для развития астрономии. Однако в любом случае не стоит смешивать собственно научные и паранаучные результаты — смесь бывает не только комична, но подчас и взрывоопасна...